Стоп Актив - масло от грибка ногтей в Ильинском-Хованском

Скидка:
2170 руб. −69%
Действует:
3 дня
990 руб.
Заказать
Всего на складе
3 шт.

Последний заказ: 20.03.2019 - 3 минуты назад

Уже 15 людей глядят эту страницу

4.65
160 отзыва   ≈1 ч. назад

Страна: Россия

Упаковка: бутылёк с дозатором

Вес: 10 мл.

Препарат из натуральных ингридиентов

Товар сертифицирован

Доставка в регион : от 74 руб., уточнит оператор

Оплата: наличными или картой при выдаче

(слишком старое сообщение для ответа)
_G O D_ - СМЕХУЕЧКИ, ОТ МАДЕЛЕИН АЛБРАЙТ
_G O D_ - ЭТО СМЕХУЕЧКИ, ОТ МАДЕЛЕИН АЛБРАЙТ (О'ЛБРАЙТ),
Post by Michael the friend of Dd
_G O D_ - ЭТО СМЕХУЕЧКИ, ОТ МАДЕЛЕИН АЛБРАЙТ (О'ЛБРАЙТ),
Усама Бин Ладен тоже начинал так же.
Это от того, что ты слишком много
хуйню употреблеяшь в этой связке....
--
_____________________________________________________
I intend to last long enough to put out of business all COck-suckers
and other beneficiaries of the institutionalized slavery and genocide.
------------------------------------------------------------------------------------------
"The army that will defeat terrorism doesn't wear uniforms, or drive
Humvees, or calls in air-strikes.

It doesn't have a high command, or
high security, or a high budget. The army that can defeat terrorism
does battle quietly, clearing minefields and vaccinating children. It
undermines military dictatorships and military lobbyists.

Почему я выбрал масло Стоп Актив

It subverts
sweatshops and special people feel powerless, it
helps them organize for change, and where people are powerful, it
reminds them of their responsibility." ~~~~ Author Unknown ~~~~
___________________________________________________
--

Здрав(а) буде, боярин(я), Michael the friend of Dd!
Накорябал(а) ты on Mon, 3 Aug 20:36 -0700 (PDT):
Mtf> _G O D_ - ЭТО СМЕХУЕЧКИ, ОТ МАДЕЛЕИН АЛБРАЙТ (О'ЛБРАЙТ),
Mtf> Усама Бин Ладен тоже начинал так же.
Stop fucking crosspost, rabbles!
Прекратите кросспост, сучьи дети!
На любой кросспост буду заваливать мусором.

[*****Не забываем резать оверквотинг! Василий Агафонов
КОПЕРНИК,
ДВА ШАГА
ВПЕРЕД
(ЖИТИЕ ГАРНИЗОНА)

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ.
Ранней весной, когда радостно звенела капель и желтые особнячки приседали
в ожидании тепла и света, Александр, забив кулаки в лохматые карманы сизого
пальто, брел Хамовническим переулком.

По подворотням томились кучи старого
снега. Вороны строго доглядывали прохожих. Небо всюду ровно и весело глядело
линялой голубизной, какую иной раз после хорошо взятой бани являет глаз
лихого мастерового. Саша вздохнул и немедленно почувствовал густой запах
хмеля. Варили пиво на Московском заводе. Кажется в начале века туда хаживал
Лев Николаевич, убеждая рабочих взять трезвую линию. В крайности сообразить,
что пиво много лучше водки. Убедил?!.. Как быстро летит время! Но пива это
не касается.
... Забавно, вальяжный Игорь Васильевич, надув свои розовые щечки глядел
совершенным индюком: - "Ваше пребывание, Лебедев, в стенах вверенного НАМ
института закончено. Ставлю вас в известность, что Администрация уже
сообщила об этом в Военкомат".

-- Какие торжественные завывания! И какая
зловещая расторопность! Александр поровнялся с серой шершавой стеной. А
может зайти на Московский завод, предложить услуги? Стану пивным алкашем,
нальюсь бледной, пористой плотью. В аванс прикатится баба с ребенком. Будет
орать. Я заначу рупь, может два. Проследую с товарищами в любимую
подворотню. Товарищи, имея к себе уважение, не будут пить из горла. А из
стакана, взятого на подержание у Зинки-газировщицы. Заветами Льва
Николаевича мы отчасти не пренебрежем. В водку непременно добывим пива...
Мечты, мечты... Они же сообщили в военкомат. ОНИ. Постоянно нависают
какие-нибудь ОНИ. Непременно сообщают, чтобы другие ОНИ не попустили пройти
безнаказанно. И И этот ИХ ВО-ЕН-КО-МАТ. Та-та-та-та. Как пулеметная очередь.
Так и отливает угрюмой бронзой, щетинит острые пики, загребает членистыми
лапами.

Саша глянул по сторонам. Он уже убрел к Плющихе. В "Кадре" шел
древний боевик:
-- У вас есть славянский шкаф с тумбочкой?
-- Шкаф продан...
Продано, предано. Однако надо идти домой. Там стоит славянский шкаф. В
узкой дверце зеленое стекло с морозом. Он повернул к Садовому кольцу, где
бакалея и подсолнечное масло в разлив.
--, мам, ты дома.
-- Чего так рано сегодня?
-- Не только сегодня, но и завтра, и послезавтра, и третьего дня.
-- Что? Что случилось?
-- Случилось то, что хочется ИМ кушать.
-- Кому им, ты можешь говорить по-человечески? А ведь профессор Беленький
(серенький, сраненький) призывал, упреждал:
-- Ущитесь, ущитесь, не выущитесь, будете влащить жалкое существование.
-- Выгнали.

Я так и знала.
-- Не выгнали, а "закончили" мое пребывание в стенах и прочих частях
"вверенного ИМ заведения". Окончен путь, устала грудь..., -- пропел он
небрежно.
-- Саша, за что ж они тебя?
-- Не за что, а Потому Что, как разъяснил один человек. Ихняя порода
такая.
-- Что же теперь будет?
-- Ушли мечты... А будет теперь холод. Снег. Дальняя дорога.
На сборный пункт привезли в фургоне "Овощифрукты". "Паранойя секретности
или нехватка гужевого транстпорта?" -- гадал Саша, пока "овощифрукты",
переговариваясь грубыми сырыми голосами, вяло выгружались.

Маленький капитан
очень сердился, стараясь сколотить две плотные шеренги. Его клочковатые
брови, сбегаясь к переносью, выжимали багровую складку. Складка угрожающе
распухала в такт хриплым резким командам. Паренек справа беспрерывно вертел
коротко стриженой гловой, совершенно потерянно глядя сквозь заграничной
выделки толстые очки. Из кармана стильной суконной курточки вылезали
барабанные палочки. (Куртка, как потом дознались, строилась из заслуженного
американского сукна.)
-- Евгений Шабров. Юридический. Какая беззащитная интонация! -- отметил
Лебедев.
-- А палочки?

Оттуда же? Шабров глянул с недоумением, нежная кожа
натянулась и порозовела у скул. Капитан начал выкликать...
Потом их оставили в покое. Все тупо гуляли по закрытому дворику. Был
март. Гремела вода. Где-то за стеной бродило жаркое солнце. Шабров вынул
палочки. Рассыпал замысловатую дробь о каменную стенку. Явился капитан.
Долго, растопыривая пальцы, всех пересчитывал. Затем опять "Овощи-фрукты".
Кто-то у заднего борта гадал:
-- К Трем вокзалам поволокли.
-- Не иначе.
-- Так объявляли же. Уфа.
-- Уфа, казаки, куда мы плывем! "Казаки" тяжко вздыхали. Воздух наливался
вчерашнего дня спиртом, боровшимся с желудочным соком.
-- Вылезай!.. Маленький капитан снова очень сердился, в который раз
пересчитывая рекрутов, прежде чем сдать с рук на руки бравому и, как будто
уже пьяному?

старлею. Действительно Уфа и даже пассажирский состав, а не "40
человек или 8 лошадей".
Тепловоз пыхтел, но не трогался. Кто-то подрядился сбегать за водкой. Все
стали совать ему деньги. Наконец, глухо хрустнув суставами, вагон покачнулся
и медленно выдвинулся из-под высокой ажурной крыши.
-- Откуда, приятель?
-- Геологический.
-- А вы?
-- Автодорожный.
-- Театральный.
-- Стаканы есть? -- коротко оборвал представительство плотный угрюмый
рекрут. Александр задумчиво глянул в окно. Тянулись приземистые склады,
бочки, запасные пути. Вспомнилась мать, ее теплая рука, сунувшая в последний
момент двадцать пять рублей. Эта смешная, трогательная девушка Лена...

Жизнь
обваливалась. А он еще ни в чем не разобрался. Только что стали приходить по
ночам жаркие строчки. Он мучительно просыпался. Старался записать. Утром
вертел так и эдак, ничего не понимал. Шел в библиотеку, копался в каталогах,
составлял многостраничные списки... Потом бросал все это. Он заблудился в
вопросах. Устал искать ответы. Хватал мотоцикл. Мчался за город. Ветер тугой
соленой перчаткой бил в лицо. А может это просто вульгарный химизм юности?
Той, что объявляет себя постыдной россыпью "волканических" прыщей, и нету
никаких вопросов? А одно беспокойство? Убери беспокойство и вопросы
провалятся...
-- Нет, казаки, никак не годится плыть по суху, -- убеждал крупный усатый
малый, племянник Довженко, вытаскивая из щегольской сумки с бегущими во всех
направлениях кожаными стрелами, бутылку горилки.

Совершенно убежденные
казаки тут же подставили стаканы и кружки. Квадратная бутылка с пламенеющим
перцем мгновенно пролилась до дна и даже перец был употреблен одним
энтузиастом. "Что за напасть, -- думал Саша, -- племянники обступают со всех
сторон. В школе -- племянник Микояна, с его американскими фломастерами и
роскошной глянцевой бумагой. В доме -- племянник Рокоссовского, вкрадчивый,
гладкий юноша, по субботам, вместе с эффектной мамой, отбывающий "к дяде"
длинным черным лимузином. Знаки, знаки, но смысл их темен."
-- А вы, Александр, не пьете?

-- Усы глядели строго, но доброжелательно.
-- Увы, еще не сделал привычки.
-- Напрасно, знаете ли, в тяготах походной жизни... впрочем будем уважать
свободный выбор.
Ночью, когда поезд серой тенью бежал мимо глухих разъездов, редких
подслеповатых фонарей, ошалело наезжающих станций с дымными, бедными,
пьяными ресторанами, Саша одиноко сидел у неубранного столика. Утомленные
рекруты давно спали на жестких полках, замостив под голову свитера, куртки,
стоптанные ботинки. А он все так же пристально выглядывал безглазую ночь.
Что ждет его впереди?!
В Уфе запомнилось только бетонное дно казармы, гулко отзывавшейся хриплым
призывам сержантов, да побуревшие от "чая" глыбы снега вокруг промерзших
сортиров.
-- А этих в Алкино, -- небрежным движением властной руки определил
сухощавый полковник, -- Борисенков их давно ожидает.
-- Кто такой Борисенков?
-- А черт его знает.

Вероятно местный сатрап, наш будущий владетель. --
Пронесся слух, что гражданскую одежду отбирают. Будто бы в целях
дезинфекции.
-- Так срочно одеть башкирское население. Отдать хотя бы за малые деньги.
-- Старлей говорил, впереди большая станция с буфетом, -- облизывая губы,
пропел высокий красивый рекрут. Все одобрительно загудели.
-- Эй, казаки, осмотритесь, внимательно осмотритесь. Вполне можно
просуществовать в трусах и галошах. Местный поезд уже покидал уфимские
пределы. Все сосредоточенно щупали свитера, пальто, мяли шапки. Только один
приземистый малый с совершенно отекшим лицом равнодушно глядел в окно. Во
всей его повадке, однако, чувствовалось полное удовлетворение. Кроме рваной
лиловой майки, на нем сидел грязный солдатский бушлат.

Галоши на босу ногу
подвязаны бечевкой. Видимо он и высек руководящую идею.
Александр молча шел вагоном, держа свитер и шапку на вытянутой руке.
Впереди слышался смех, шум.
--, кому, кому, кому пальто, шапку на меху? Налетай, народ чесной, да
пожертвуй на пропой! Он поравнялся с группой военных.
-- Не желает ли, товарищ полковник, обновить гардероб? Очень добротный
свитер, совершенно новая шапка, потрясающе дешево. Полковник не желал.
Молчал намертво.
-- Может вы. капитан? Молчал и капитан, но как-то менее увесисто.
-- Редкое чувство дистанции. Но может погоны вводят в заблуждение?
Скажем, в бане...
-- Как дела, Саша?
-- Высокие чины отвергают. Между тем дело шло бойко, и почти каждый
вернулся с добычей. Скоро вынырнула и обещанная станция с буфетом.

Если и не
все были в галошах и майках, то общее дело обмена цивильного платья на
туземную валюту совершилось вполне успешно. Рекруты весело галдели. Там и
сям звенело стекло, глухо соединялись обливные кружки, набегала теплая волна
дружества. Эй, кондовый, по-русски понимаешь? Скоро ли Алкино?
-- Да чего спрашивать, не убежит.
-- Это точно. И мы от него, ох как не скоро убежим! Сержанты рывком
поднялись и зарысили вдоль скамей.
-- Выходи, выходи. Строиться!
-- Вот и легко на помине.
Паровоз тяжело вздохнул, свистнул жалостно, нехотя уполз прочь. В снегу,
у развороченной кучи бревен, лениво копошились солдаты.
-- Москвичи есть? -- хмуро осведомился конопатый увалень в необъятном
бушлате.
-- А много ли надо?
-- Да сколько не наберется, все неплохо будет.

Кругом одни чурбаки.
-- Как там Москва? Стоит?
-- Еще не посадили.
-- Строиться, строиться, -- сгонял рекрутов к краю сугроба старшина
Ващенко.
-- Сейчас вас в баню поведут, глядите там, -- шумели с бревен.
-- Чего? Но дознаваться было поздно.
-- В колонну по два становись, -- рычал Ващенко. -- Шагом арыи! Да чтоб у
меня не растягиваться. Вот.
-- А пошел ты... -- сердито пробормотал высокий малый с круглым лицом,
собрав полную галошу снега.
Саша глянул вокруг. По холмистой равнине разбрелись кучки деревьев.
Голые, стылые, едва держали они изломанными ветвями серое низкое небо.
Кое-где сидели черные ели, глубоко запрятав обмерзлые лапы в осыпанный
иглами снег.
-- Веселей, веселей, не растягивайсь.

Показалась линялая арка с
деревянными башенками и завершающей звездой.

Стоп Актив от грибка

Красные литеры между двух
флажков сообщали: "В/Ч Добро пожаловать!" Ващенко постучал по серому
дереву:
-- Вот, это наша часть начинается. 21420 наша часть. Вот. Устав от
пространного объяснения, Ващенко полез в карман.
--, у кого мои папиросы? Несколько рук быстро протянули пачки
"Беломора", "Примы", "Дуката", Ващенко перемял несколько пачек, выбрал
"беломорину", задымил.
-- Вот, служба пойдет как штык. В баню сейчас идем, -- он помолчал,
видимо припоминая что-то важное. -- Главное не растягиваться. Теперь шли
длинной аллеей, обсаженной молодыми березами. Показался штаб: узкий
одноэтажный барак с деревянным забором.
-- Стой! Не расходиться.
-- А как насчет не растягиваться?
-- Вот я тя растяну, студент вшивый!

-- злобно оскалившись, Ващенко
скрылся в штабе. Саша глянул на Шаброва.
--, у кого мои папиросы? Высокий парень с круглым лицом махнул
галошей:
-- Много снега намело в этом королевстве. Некто, по фамилии Жуков,
держался в сторонке. Уже шел слушок, что чуть не племянник того Жукова.
-- Опять племянник.
-- А я в гробу видел эту службу. Меня с пятого курса повязали. Секретарь,
поганка, говорит: - все, Мироненко, пора и честь знать. Прощаешь вас,
засранцев, прощаешь, вы на голову и садитесь. -- С пятого курса! -- он
горестно покачал длинным туловищем. Из штаба выбежал Ващенко и от ворот
заорал:
-- В две шеренги становись!
Рекруты, нехотя, вытянулись в две кривые линии.
-- Равняйсь!
-- Кто там...

в душу, вертится?!
-- Земля вертится.
-- Кто это сказал.
-- Коперник сказал.
-- Коперник, два шага вперед!
-- Ха, ха, ха...
-- Что тут у вас? -- замполка Хуличенко холодно глянул на гогочущие ряды.
-- Сыррно! Товарищ подполковник, новобранцы, согласно вашего приказа...
-- Вольно, вольно. Здравствуйте, товарищи новобранцы.
-- Здравствуй.
-- Здорово.
-- Здравия желаем.
-- Вижу, вижу плохо учили вас в институтах. Ващенко, ну-ка поработай с
ними пока не научатся. Да строевым, строевым, -- и подполковник несколько
раз припечатал хромовой сапожкой.
-- А разгильдяев -- на кухню.
-- Так точно...
К бане притащились затемно, одолев бесконечное мертвое поле.

Ветер
взвивал снежную крупу и, раскрутив, бросал в онемелые лица. Нехотя
раздевшись в холодном предбаннике, Саша подхватил шайку, толкнул дверь,
обитую старой телогрейкой. В щелястых скамьях навечно поселился кислый запах
сырости и хозяйственного мыла. У бочки шевелилась фигура, ныряя шайкой в
черную глубину.
-- Поздно вы, ребята. Топить-то уж часа два как бросили.
-- Веселей, веселей, -- бодрил предбанник Ващенко. -- Нуретдинов, ну-ка
тащи сюда белье, вот. Да одежи двадцать два комплекта. Да сапоги из дальней
кучи бери. Гляди там, вот. Все, пожимаясь, столпились у бочки. Вода была
чуть теплая. Ващенко просунул голову в дверь:
-- Веселей, веселей. Что мне тут ночевать с вами, что ли? Ополоснулся и
хорош. В темном предбаннике голая уязвленная плоть облачалась в казенное
платье.

Питомец театрального училища с отвращением качал на плоской ладони
серые кальсоны. Вытянув откуда-то блестящий флакон он тщательно опрыскал их
со всех сторон, то же самое проделал с рубахой.
-- Французские, -- пояснил он, глядя на белье.
-- Да какие ни есть, на весь срок не хватит, усмехнулся Лебедев.
Войсковая часть 21420 рассматривалась как место глухое, ссыльное.
Особенно для всякого ослушного офицерства из Германии и Венгрии, куда сладко
вожделело прочее воинство. Их жены по большей части наливались тупою скукой
в маленьких домиках с огородами, строящихся злобным рвением старослужащих,
под обещание скорейшего освобождения. Проходя мимо очередного котлована,
привычно узнавалась знакомоэтажная музыка однообразных, но зрелых пожеланий.
Офицерству, главным образом, желалось произрастание известного органа.

На
лбу. (Видимо солдатский инстинкт разрабатывал современную версию единорога.)
Их скучающим половинам, напротив, предрекалось не видать его вовек. Этому
плодотворному, высокоморальному пожеланию мешало, однако, присутствие
капитана Твердохлебова, Алексея Михайловича, местного лекаря и неустанного
труженика на зыбкой почве полкового адюльтера. Его сильное, ловкое тело
глухо перетянутое скрипучими ремнями, приводило в совершенную оторопь слабый
грешный пол. Шагал капитан разлетисто, надменно, далеко хватая цепким
взглядом предполагаемую юбку. Прочая медицина, в лице заведующего аптекой
капитана Фарфеля Якова Израилевича, можно сказать совсем тела не имела и
потому относилась как-то безучастно к капитальному интересу Алексея
Михайловича, хотя иногда делала ему компанию и тогда запасы полкового спирта
значительно сокращались.

Имелся, правда, еще один, младший член медицинской
гильдии, фельдшер Чернышев. Всегда в меру накаленный от щедрот Якова
Израилевича он больше глядел "где бы чего-нибудь сп.. пить" для непрерывного
устроения, улучшения и расширения завидного своего хозяйства.
Замечатальная природа местного края нисколько не радовала угрюмое
воинство. Его заедало всевластие начальников, озлобленные жены, тупое
служебное рвение без больших надежд к продвижению. Пожилые майоры, помощью
наряженных солдат, выращивали удивительные помидоры, строили парники, истово
исполняли приказы, дабы ничего не нарушало плавного движения к заветной
пенсии. Они были осмотрительны, эти майоры, строго ходили тропою устава, а
на учениях боронились сырости и всякого зловредного влияния, одевая по две
пары шерстяного исподнего.

Капитаны, напротив, надеялись на перемены и
поворачивались проворнее, часто выказывая зловещую, служебную инициативу.
Московский набор попал в карантинную роту под начало капитана Коваля.
Бормоча, храпя, стеная казарма одолевала ночь. Было что-то непристойное,
страшное, жалкое в ее расхристанном, разбросанном по десяткам кроватей,
изломанном теле. В гнилом свете, над местом дневального, колыхались тяжелые,
сизые волны.
-- Батальон, подъем! Раскололось в голове, защемило в горле. А уже гудит
по всей казарме:
-- Рота, подъем!

Взвод, подъем! Отделение, подъем! Черномазов сорвал
одеяло: "Подъем, подъем, на зарядку,"
-- Да я еще вчера зарядился, -- Лебедев нехотя свесил ноги в кальсонах.
На плацу сержант Щербатый работал упражнение по сгибанию пояса. Работал
он лениво: вчера был в самоволке, опился и не выспался.
-- Раз, два. Раз, два, -- растопырив руки, как в крестной муке, выдыхает
Щербатый. -- Бегом марш! Он зол на весь свет, бежать ему совсем не хочется и
поэтому он бежит изо всех сил.
-- Подтянись, подтянись, салажня дохлая, где только вас выкопали на мою
голову! Трое, в том числе и высокий парень с круглым лицом, Серега
Лундквист, наддают и обходят Щербатого.
-- Стой! -- ревет Щербатый. -- Упражнение окончено.
Саша понуро потянулся к казарме.

У ящика с сапожной мазью, Солдатушка,
зачерпнув щепкой вонючий состав и равномерно распределив его по сапогу,
ловко работал двумя щетками.
-- Гляди не помри от усердия. А то не хочешь ли зачистить мои? --
Александр выставил мокрый сапог. Сапоги, точно, требовали некоторой работы.
Солдатушка ничего не отвечал. Его сапоги лоснились. Он с удовлетворением
соединил обе щетки щетиной.
-- И за что тебя только из училища выперли?! С такими сапогами шагают
прямо в генералы.
-- Рота, выходи строиться, -- надрывался Щербатый.

-- Запевай!
-- Соловей, соловей-пташечка, канареечка жалобно поет. Эх, раз поет, два
поет, три поет, первернется и поет задом наперед...
-- Ротааа, отставить пташечку. Давай дальневосточную.
-- Мы этого зверя не проходили.
-- Бегом арьш!
Приволокли бачок с кирзой (перловая каша), сухой, как пустыня Сахара.
Александр с трудом протолкнул пару ложек. По команде "воздух!" все бросились
разбирать сахар. Жуков вынул из кармана пачку печенья, неторопясь зажевал. И
черт его знает, может точно племянник.
-- Ротааа, встать! Выходи строиться.
-- Ложку заначь, -- проворчал Лундквист.

Саша внимательно оглядел
алюминеевый огрызок. По тыльной стороне ручки шла надпись: "Алик хучит
кушить".
-- Где нынче этот Алик, -- вздохнул Александр, -- по-прежнему ль "хучит
кушить"? Объявили перекур. Ващенко опять перемял несколько услужливых пачек
и выбрал "Беломор". У Солдатушки.
Вдруг брызнуло солнце. Лохматые елки загорелись густой зеленью. Четкие
тени закружились на голубом снегу. Орали вороны, купаясь в горячих лучах.
-- Сегодня изучаем обязанности солдата.
-- Нам бы больше насчет прав.

Ващенко усмехнулся:
-- У нас здесь тот прав, у кого больше прав. Ясно? Вот. После обеда
грузить уголь на станции, а четыре человека -- на вещевой склад к старшине
Кривощуку. Лундквист, за старшого на станции будешь. К Кривощуку --
отделение Черномазова. Кончай перекур!
-- Вот, старшина, принимай пополнение.
-- Чего же вас так мало? -- Кривощук нахмурился, серые складки побежали
во все стороны его лошадиного лица.
-- Сколько начальство отрядило, столько и есть.
-- Начальство, -- проворчал Кривощук, вынимая пудовую связку ключей. -- А
у меня три тысячи пар сапог. Это как?
-- Это, три тысячи пар сапог, -- не удержался Александр.
-- Ну ты, умник, и вы тоже, -- угрюмо возразил Кривощук, -- возьмите
тряпки.

Сапоги сначала протереть от пыли, потом смазать жировым составом. --
Кривощук ткнул пальцем в стоящую рядом бочку. -- Да глядите, у кирзовых
сапог только головки мажте. Сту-дден-ты! Небось козу от козла не отличат.
--, козла-то обнаружить нетрудно, -- протянул Александр, в упор глядя
на старшину.
-- Эй, Черномазов, не понимают они у тебя службы. Залупаются.
-- Молодые еще, ничего. А этому я уже сунул три наряда.
-- Ну ладно, чтобы до обеда все перечистили, у меня комиссия завтра.
Из-за груды сапог вышел огромный рыжий кот с оторванным ухом. Он потянулся,
подошел к старшине, замурлыкал.
-- Вот Васька службу знает. За то он у меня такой гладкий. Гляди какую
ряшку наел. Васька заурчал еще громче. Кривощук осклабился, выказывая
тусклые залежи полустертого металла.
Саша молча взял ближайший сапог.
Земля дымилась.

Поля прорастали первой нетерпеливой травкой. Жадно
набухали почки. В чистом небе толкались хмельные букашки. Воздух плотных
заснеженных низин закипал в горячих лучах высоко забродившего солнца. Старые
дубы волновались. Кончики корявых сучьев неприметно дрожали. Под вечер,
высвистывая острыми крыльями, проносились стаи чирков. Они спешили к тихим
затонам Демы, нетревожно скоротать убегающую ночь.
Казарма отдыхала. Часть, во главе с подполковником Василием Тимофеевичем
Борисенковым, одолевала важный стратегический бугор. Где-то в Оренбургской
области. При Борисенкове находился и представитель дивизии. Должный оценить
разнообразный его талант. Рекомендовать к дальнейшему продвижению. Чуть ли
не в Академию. Чуть ли не в Москву, где по слухам была у него "рука".
Оставшееся воинство дышало вольготно.

На призывы дневального Ярмищенко
лениво отругивались, нехотя ползли к железным корытам умывальника,
чертыхаясь и вздыхая.
-- Подъем, подъем, -- орал Ярмищенко, безо всякого, впрочем, одушевления.
Овчуков-Суворов, Костя Жученко и Саша съехали с кроватей.
-- Ты как, Володя, сейчас себя полагаешь, Овчуковым или Суворовым?
Овчуков-Суворов натянул офицерского сукна брюки, загодя начищенные яловые
сапоги, осадил их вниз, сделав переливчатую гармонь. Он усмехнулся, крупные
серые глаза егс жестко оглядели Александра.
Серый ибн Скобарь, люмпен-пролетарий.
--

Post by Seryi ibn Skobar`
Здрав(а) буде, боярин(я), Michael the friend of Dd!
 Mtf> _G O D_ - ЭТО СМЕХУЕЧКИ, ОТ МАДЕЛЕИН АЛБРАЙТ (О'ЛБРАЙТ),
 Mtf> Усама Бин Ладен тоже начинал так же.
Stop fucking crosspost, rabbles!
Прекратите кросспост, сучьи дети!
На любой кросспост буду заваливать мусором.
Yeah, fuck off from s
Post by Seryi ibn Skobar`
Здрав(а) буде, боярин(я), Michael the friend of Dd!
Mtf> _G O D_ - ЭТО СМЕХУЕЧКИ, ОТ МАДЕЛЕИН АЛБРАЙТ (О'ЛБРАЙТ),
Mtf> Усама Бин Ладен тоже начинал так же.
Stop fucking crosspost, rabbles!
Прекратите кросспост, сучьи дети!
На любой кросспост буду заваливать мусором.
Yeah, fuck off from s.
Could you please be so kind and shut
the fuck up, you COck-sucking retards?
--
_____________________________________________________
I intend to last long enough to put out of business all COck-suckers
and other beneficiaries of the institutionalized slavery and genocide.
------------------------------------------------------------------------------------------
"The army that will defeat terrorism doesn't wear uniforms, or drive
Humvees, or calls in air-strikes.

It doesn't have a high command, or
high security, or a high budget. The army that can defeat terrorism
does battle quietly, clearing minefields and vaccinating children. It
undermines military dictatorships and military lobbyists. It subverts
sweatshops and special people feel powerless, it
helps them organize for change, and where people are powerful, it
reminds them of their responsibility." ~~~~ Author Unknown ~~~~
___________________________________________________
--

Post by _ G O D _
Post by Seryi ibn Skobar`
Stop fucking crosspost, rabbles!
Прекратите кросспост, сучьи дети!
На любой кросспост буду заваливать мусором.
Yeah, fuck off from s.
Could you please be so kind and shut
the fuck up, you COck-sucking retards?
The cock-sucking retard is you.
What kind of a moron calls himself "God"?
What kind of a moron says << I intend to last long enough to put out of
business all cock-suckers and other beneficiaries of institutionalised
slavery and genocide.

>>?
What the hell is that supposed to mean? You Russian-speaking bastards
(along with the Chinese) are the main source of institutionalised
slavery and genocide left on this planet.
What kind of a moron says << The army that will defeat terrorism
doesn't wear uniforms, or drive Humvees, or calls in air-strikes. It
doesn't have a high command, or high security, or a high budget. The
army that can defeat terrorism does battle quietly, clearing
minefields and vaccinating children. It undermines military
dictatorships and military lobbyists. It subverts sweatshops and
special interests. Where people feel powerless, it helps them to
organise for change, and where people are powerful, it
reminds them of their responsibility. >>
What's that got to do with the Russian garbage you post?

Who do you
think reads your cyrillic diaorrhea on s, moron?
Get a life, you piece of flotsam and jetsam.

Здрав(а) буде, боярин(я), Tadas Blinda!
Post by _ G O D _
Post by Seryi ibn Skobar`
Stop fucking crosspost, rabbles!
Прекратите кросспост, сучьи дети!
На любой кросспост буду заваливать мусором.
Yeah, fuck off from s.
Could you please be so kind and shut
the fuck up, you COck-sucking retards?
TB> The cock-sucking retard is you.
TB> What kind of a moron calls himself "God"?
TB> What kind of a moron says << I intend to last long enough to put out of
TB> business all cock-suckers and other beneficiaries of institutionalised
TB> slavery and genocide.

>>?
TB> What the hell is that supposed to mean? You Russian-speaking bastards
TB> (along with the Chinese) are the main source of institutionalised
TB> slavery and genocide left on this planet.
TB> What kind of a moron says << The army that will defeat terrorism
TB> doesn't wear uniforms, or drive Humvees, or calls in air-strikes. It
TB> doesn't have a high command, or high security, or a high budget. The
TB> army that can defeat terrorism does battle quietly, clearing
TB> minefields and vaccinating children.

It undermines military
TB> dictatorships and military lobbyists. It subverts sweatshops and
TB> special interests. Where people feel powerless, it helps them to
TB> organise for change, and where people are powerful, it
TB> reminds them of their responsibility. >>
TB> What's that got to do with the Russian garbage you post? Who do you
TB> think reads your cyrillic diaorrhea on s, moron?
TB> Get a life, you piece of flotsam and jetsam.
Stop fucking crosspost, rabbles!
Прекратите кросспост, сучьи дети!
На любой кросспост буду заваливать мусором.


Оцените этот текст: Не читалСодержаниеFine HTMLPrinted
versiontxt(Word, КПК) htmlАнатолий Азольский.

Клетка (фрагмент)
Повесть
Бывалый вор ногтем открыл замок и оказался в квартире, не
сулящей хорошей добычи; как и во всех домах Петрограда, здесь
было холодно и голодно, ноябрьский дождь, стекая по мутным
стеклам, заливал подоконник; безошибочное чутье указало,
однако, на шкаф, где и нашлась богатая пожива. Женские боты и
туфли, белье и платья впихнулись в мешок, туда же втиснулись
чашечки, ложечки и неприятно звякнувшие предметы явно
врачебного назначения - разные ножички, пилочки, щипчики и
молоточки (подарок Реввоенсовета доблестному хирургу Баринову
Л.

Г.). Звяканье и разбудило младенца в детской кроватке, он
запищал и задергался, а когда вор присовокупил к добыче и
одеяльце, вытряхнув из него пищащее существо мужского пола,
истошный вопль огласил всю спешно покидаемую квартиру, побегу
воспрепятствовал мешок, раздутый добром так, что застрял в
двери, и бежать пришлось через окно. От холода и ветра
младенец заголосил по-взрослому, и ворюга пожалел, что все
колющее и режущее уже упаковано и нечем пырнуть крикуна.
Тогда-то он (это выяснилось на суде) и придушил сосунка, после
чего спрыгнул со второго этажа вниз, где был изловлен и едва не
растерзан, младенца же посчитали мертвеньким. Прибежавшая мать
с плачем упала на синее тельце, а потом сунула его под кофту, в
теплую утробную темноту межгрудья,- и ребенок ожил, родился во
второй раз, а еще точнее - в третий, потому что лохани, куда
шмякаются выскобленные зародыши, избежал он чудом: только отцу
мать могла доверить аборт, а того срочно бросили на борьбу с
Деникиным.

Ни в августе поэтому, ни в ноябре выросший Ван
Баринов дня своего рождения не отмечал, избегал упоминания о
нем, а потом столько раз умирал, оживал и возрождался, что
совсем запутался; жить приходилось под разными именами, лишний
паспорт всегда был под рукой, и на вопросы, когда он родился,
Иван Баринов отвечал с нервным смешком: В двадцатом веке!
Крестили его, кстати, в церквушке на Большом
Сампсоньевском, как еще по старинке называли проспект имени
Карла Маркса; мать вняла мольбам неатеистической родни и внесла
ребенка в культовое заведение, снесенное вскоре безбожниками.
Но уж дом-то, ставший Ивану родным, не мог не уцелеть, строился
он на ближайшие века, его не тронули ни смелые
градостроительные проекты, ни декреты новоявленной власти,
квартира же стойко сопротивлялась уплотнениям, в любой
комиссии, даже революционной, всегда есть женщины, а им умел
заправлять арапа революционный хирург Баринов Леонид
Григорьевич, обольщавший всех подряд, в том числе и приходящих
студенток, которых учил кромсать трупы в Военно-медицинской
академии.

Мать Ивана, Екатерина Игнатьевна, происходила из
семьи, вовсе не склонной что-либо крушить, ломать и резать, не
в нее был мальчик, так и тянувшийся ручонками к скатерти, чтоб
сдернуть ее со стола, к обоям, чтоб отодрать их; он, бывало,
молочными зубками цеплялся за штанину отца, игрушки же, что
приносили гости, поначалу испытывал на прочность, колот ими по
стене, а потом, когда стал раскорякою передвигаться по
квартире, научилс аккуратно разбирать их на части. Книги, что
надо особо отметить, рвал, почему отец и соорудил полки,
допрыгнуть до которых Иван не мог даже в десятилетнем возрасте,
уже испытывая потребность в знаниях, уже беря верх в схватках с
пацанами постарше. Как перевоспитать хулигана, родители не
знали, с ликованием поэтому спешили к двери, когда приходил
дальний родственник отца, питерский рабочий Пантелей,
вернувшийся из Саратовской губернии, куда его посылали
создавать колхоз, развалившийся в тот момент, когда крестьянам
позволили забрать своих буренок из коллективного стада, и этого
краткого периода послабления питерский рабочий выдержать не
смог, в знак протеста убрался восвояси, горя мщением, втихую от
родителей Ивана вымещая на мальчишеских ягодицах и ненависть к
частному землепользованию, и презрение к новым порядкам.
Стиснув зубы, Ваня покорно подставлял под взметнувшийся ремень
свой возмущенный зад; мальчика начинала чем-то притягивать
процедура порки, ни мать, ни отец так никогда и не узнали, что
их сына еженедельно лупцует Пантелей: Ваня молчал, Ваня учился
боли, терпению, поражаясь тому, что упоенно дерется со
сверстниками, не ощущая боли от ударов их и удивляясь, отчего
при шлепке матери страданием наливается тело.

Боли бывают
разными - к такой догадке пришел он, - и легче всего
переносятся ушибы и удары, полученные в схватках с врагами-
такими же, как он, мальчишками соседнего двора.
Он стал накачивать в себе ненависть к Пантелею; притворно
поохав, застегивал штаны и преспокойно уходил в другую комнату
делать уроки, забывая о только что проведенном сеансе
педагогики, который, конечно, не возрадовал бы родителей - у
тех были свои боли и радости. Отца к тому времени вытурили из
академии за неправильную работу с женсоставом, о чем не раз
напоминала со смехом мать в скоротечных и бурных семейных
ссорах. Еще не повзрослев, Иван догадался, что и мать можно
обвинить в кое-какой работе с мужсоставом: от всех женщин
Ленинграда мать отличалась красотой и вечной молодостью,
мужчины расступались, когда она входила в магазин.

Слово
академия прилипло, кажется, к семье: ушел отец из
Военно-медицинской, зато мать устроилась библиотекаршей в
Артиллерийскую, командиры, в ней учившиеся (все при шпорах, все
в ремнях), гурьбой провожали мать до дома, на что не решались
студентки того института, где ныне преподавал отец. Даже на
родительское собрание в школу мать ходила с академическими
краскомами, однажды вернулась, полная возмущением. Наш сын
будет артистом! - с порога закричала она отцу, а тот довольно
щурилс и хмыкал: сын корчил педагогам рожи, поливал себя
чернилами, спросил директора, к какой оппозиции тот примыкает -
к правой или левой, завуча же огорошил вопросом, правильную ли
работу ведет тот с женой.

Мать, купеческая дочка из Пензы,
воспиталась на презрении ко всем провинциальным фиглярам и
лицедеям, отец же часто мурлыкал арии. Негодование матери было
услышано Пантелеем, ремень все чаще погуливал по лежащему на
диване мальчику, приучая того смело бросаться на обидчиков,
даже когда их много. Наверное, Пантелей надорвался, загнать
мальчишку в стадо так и не смог, перед каждой экзекуцией
принимал стакан, а то и два, спился и умер за три года до того,
как в Смольном убили его кумира, хозяина и благодетеля -
Кирова. Ивана наконец-то оставили в покое, обед он готовил себе
сам, вооружась поваренной книгой и не доверяя матери, которая
больше времени проводила у зеркала, чем у плиты; наставление по
пище включало рецепты армейских кулинаров, от книги,
принесенной матерью из Артиллерийской академии, несло запахом
мужских тел, одетых в ладную форму, браво шагающих по мостовой
с цоканьем подков и звяканьем шпор.

Были и другие книги:
слушатели академии приручали к себе Ивана, как собачонку, и
одна из книг - под названием Алгебра - поразила Ивана так, что
он забыл про двор, про кино, часами сидел дома, уставившись на
стену, подавленный необычайным открытием: оказалось вдруг, что
люди и предметы, явлени и события, боли и радости могут
умертвляться, иссушаться, превращаться в нечто неопределенное,
обозначаемое буквами латинского алфавита, и 7 ли чернильниц в
классе или 12, все они вогнаны в символ, куда можно вместить
сколько угодно чернильниц, коров на колхозном поле, трамваев на
улице, - эдакая жадная, всасывающая в себя буквочка,
обязательно в паре с другою, так что бараны (a) и птицы (b)
вместе составляли живность, и в ней уже не было кудахтанья,
перьев, блеяния, шерсти, мохнатых ног и трепещущих крыльев: все
было свалено в кучу под названием.
По условиям задачи все три символа выражались еще и
деньгами, рублями и копейками, но за те рубли и копейки чего
только не купишь в магазине, если у тебя есть еще и карточки,
что совсем уж непонятно, и Ваня ошалело смотрел на стену,
пугливо вставал, крался к окну, видел булочную, закрытую на
ремонт, людей, спешащих куда-то...

Да существуют ли они?..
Символы бегают мимо символов! И рука притрагивалась к
подоконнику, ощущала жесткость его, гладкость, глаза видели
застывшую белую краску, и не один еще день глаза, уши и руки
Ивана ощупывали вещи, он обонял запахи квартиры, ароматы двора,
пальцы касались плоскостей и выступов, пока однажды жаркие
ладошки Вани не легли на шаровидные наросты, на грудочки
Наташки из соседнего подъезда, и жар хлынул вниз, к ногам, по
всему телу разлилась сладкая боль, от которой надо было
избавляться, спасением была сама Наташка, сама непрекращающаяся
боль, и рук уже не отнять от наростов, внезапно обострилось
обоняние, Иван, прильнувший к Наташке сзади, вдыхал кухонный
запах ее волос, хотелось вжаться в девочку, войти в нее,
слиться с нею.

Кроме двух полусфер, обжатых ладошками,
ощущались еще и половинки круглой попки; Наташка вдруг
изогнулась и попкою оттолкнулась от Ивана; ладошки сами собой
отнялись от вздутостей, девчонка пошла в магазин, помахивая
сумкою, а мальчик продолжал гореть стыдом в холодном
одиночестве лестничной площадки, он возненавидел Наташку.
Повзрослев и познав женщин, он всех тех, на ком мужчины
избавлялись от детского стыда и детской боли, стал называть
наташками, позабыв о том, что девчонка возбудила в нем жгучий
интерес к великой тайне шарообразности всего сущего, что
загадка подогнала его тогда к настольной лампе; рука
подсунулась под абажур, как под платье, и обожглась о горячую
лампочку, рука гладила теплое стекло, но тело не испытывало от
теплоты и круглости сладостной до мучения боли, не упивалось
ею, и что было радостью, удовольствием, а что болью -
непонятно, еда ведь тоже доставляла радость, сытость всегда
приятнее голода, но так однажды захотелось испытать пронзившую
боль, что он сбежал с урока, вцепился в трамвай, переехал на
другой берег Невы, прокрался в Летний сад, где под осенним
дождем мокли статуи величавых женщин, сумел дотянуться до
шаровидных наростов, но ничего, ничего не ощутил, кроме
твердости.

Тогда-то и подумалось о матери, о шарообразностях,
из которых составлено живое, теплое человеческое тело,
пронизанное кровеносными сосудами; воскресным утром (отец
дежурил в больнице) Ваня, затаив дыхание, приблизился к спящей
матери и отогнул край одеяла; глубокий вырез ночной сорочки
позволял видеть розовые груди, рука коснулась ближней, но ни
жара, ни приятности боли так и не ощутила, и другая грудь была
такой же бесчувственной, как стеклянная лампочка, как абажур,
размерами превосходивший грудь. Отчаяние охватило его, хотя
кое-какие надежды оставались; Ваня прикидывал, как забраться
под одеяло и потрогать овальные половинки, - и вдруг ощутил на
себе взгляд матери, в глазах ее была тревога, любопытство,
легкая насмешка и сожаление.

Мать натянула на себя одеяло,
села, Ваня все рассказал ей - о Наташке, о холодных женщинах
Летнего сада, и мать погоревала вместе с ним, прижала к себе,
сказала, что алгеброй Наташку не разгадать, здесь надобна
геометрия и стереометрия, и нужные книги она принесет, она
все-таки - главная в библиотеке. Так велико было желание
немедленно проникнуть в тайну, что книги с нижних полок были
выворочены, сложены лесенкой, тут же разваленной матерью;
мальчишеская рука успела вытащить Учебник патологической
физиологии Н. Н. Аничкова, профессора Военно-медицинской
академии, а мать твердо пообещала: будет куплена стремянка,
будет! Но еще до того, как отец принес ее с рынка,
приставленный к полкам стол позволял дотягиваться до старинных
фолиантов, на титульном листе одного из них писано было вязью
Из книг вел.

князя Сергея Михайловича, что весьма позабавило
друга дома, частого гостя, научного работника Никитина, который
посоветовал матери сжечь все-таки все списанные актом
библиотечные книги. Появлялся он обычно с букетиком цветов,
вручал его матери, затем деловито, по-учительски входил в
комнату-класс, мрачным видом своим запрещая все разговоры, к
уроку не относящиеся; более того, присутствие ребенка, то есть
Ивана, считал столь же недопустимым и вредным, как нахождение
первоклашки в компании курящих второгодников. Ивана поэтому за
стол не сажали, загоняли его на стремянку, не догадываясь о
том, что после Наташки у Ивана обострился слух.

Девчонка
мелькала во дворе, щебеча глупости, долетавшие до стремянки,
если форточка была приоткрыта; громкие речи Иван не
воспринимал, пропускал мимо себя, зато еле слышный шепот
улавливал, не осмысливая, не вникая в него, уже зная, что
слова, спрятавшиеся в нем, сами когда-нибудь заговорят, их
вытолкнут запах и цвет, связанные с некогда услышанным. Он жил
то с опозданием, то с опережением, слова настигали его с
задержкою по времени, только через год после убийства Кирова
прозвучал в нем разговор за двумя стенами. Никитин всерьез
уверял отца и мать: все беды России - от мечтаний о сытости, и
тяга к набитому желудку приводит к мору, нищете, голоду, из
чего и составлена история государства, где население никогда
себя не прокормит, где количество еды не соответствует числу
едоков и правители вынуждены не массу пищи увеличивать, а
умерщвлять голодающих.

Революции, войны, смены властителей,
продолжал упорствовать Никитин, - это и есть самые верные
способы прокорма остающихся в живых, людей в России всегда
будут убивать всеми дозволенными и недозволенными способами
либо ограничивать рацион отправкою едоков в тюрьмы и лагеря,
что всегда есть и будет. Сейчас же, бушевал Никитин, большевики
перестарались, из чисто политических выгод изничтожили самую
продуктивную часть сельского населения, так называемых кулаков,
к чему приложил руку и Пантелей, зерна теперь станет еще
меньше, морить голодом - это уже будет государственная
необходимость, в ближайшие месяцы или годы начнется массовое
уничтожение городского населения, ждите арестов, Ленинград
опустеет, - это я вам говорю, с цифрами-то соглашаться надо!
Такими бредовыми речами доканывал он родителей, и те
соглашались: да, надо быть осторожными, никаких знакомств с
теми, на кого может пасть подозрение, ни единого повода к тому,
что...

Слушая злопыхателя, отталкивая от себя все слова его,
Ваня с высоты стремянки смотрел во двор, где Наташка
развешивала белье, поглядывал и на балкон, куда в незастегнутом
халатике выходила порою, тайком от мужа, покурить весела
женщина; мир был так разнообразен, что ни одна книга не могла
объяснить его, но так приятны все эти попытки словом или
формулой объять все сущее, и дикие, разуму неподвластные связи
соединяли мир и книги: Мопассан заставлял вдумываться в
сущность бесконечно малых величин, во все сужающуюся область
между нулем и числами, к нему стремящимися, зато невинные
рассуждения Г¸те о цветах радуги звали к проходной
Красного выборжца, с толпой подруг появлялась недавн школьница
Рая, притворно поражалась, пожимала плечами, однако же
прощалась с понятливыми товарками и вела Ивана к себе,
целоваться до одури и боли в деснах; иным, более тайным,
занимались мать и Никитин в чьих-то домах, о чем догадывался
отец, но помалкивал, ведь и мать не замечала частых отлучек
отца, а обоим не понять, что научный работник Никитин
противоречит себе: сам же водит знакомство с подозрительными, с
матерью хотя бы, ту погнали уже из библиотеки, с ужасом
обнаружили ее купеческое происхождение, и с отцом ему не
следовало бы знаться: у того еще один выговор за что-то.

Себя
Никитин называл генетиком, работал в ВИРе, Всесоюзном институте
растениеводства, там он, наверное, получал цифры о количестве
едоков и пшеницы на один среднесоюзный рот, и прогнозы его
стали оправдываться, начались аресты (пятнадцатилетний Иван
давно уже почитывал газеты и перед сном слушал радио), однажды
ночью увезли отца Наташки, он признался во вредительстве, как
это, оказывается, делали и все арестованные, что угнетало,
поражало родителей и что вызывало издевательский хохот
Никитина, уверявшего: все признаются и сознаются, все одной
веревочкой повиты, палач пытает палача: ты людей - убивал?.
Однажды он пришел без цветов, потребовал немедленного отъезда
родителей, Ленинград уже опасен, орал он, был таким
разъяренным, что не заметил Ивана, при нем произнес клятвенно:
Леонид Григорьевич, вы знаете мое истинное отношение к супруге
вашей, вы можете себе представить, как буду я страдать без нее,
и тем не менее умоляю, готов в ноги броситься: уезжайте, пока
живы и на свободе, умоляю!..

По всей квартире пронеслось... яю
... яю ... яю!.., и мольба, отраженная от стен, колыхалась и
вибрировала, подстегивая родителей, уже давно смирившихся с
мыслью, что надо на время или навсегда покинуть Ленинград, где
почти все друзь и знакомые - враги народа, но так не хочется
уезжать, бросать такую квартиру! Никитин приходил почти
ежедневно, повергая родителей в ужас невероятными известиями;
подходящая квартира нашлась-таки, в Могилеве, работа отцу там
обеспечена, мать возьмут в школу, желающий бежать из Могилева
готов обменяться квартирами.

Началась переписка, справки для
обмена были получены, но чья-то властная рука мешала переезду,
отец уверял, что рука требует взятки, тогда-то мать и подала
идею: там же, в Могилеве, их родственник, многим обязанный
Леониду, пусть постарается, хозяин города все-таки, секретарь
горкома партии! Отец сдался на уговоры, написал в Могилев,
домашнего адреса родственника не знал, письмо отправил в
партийный орган, уж там-то должны знать своих вождей, ответа,
однако, не получил, повторное послание тоже затерялось, та же
участь постигла и телеграмму, и вдруг этот родственник сам
заявился в Ленинград, и не один, со всем семейством.

Однажды
раздался требовательный звонок, сидевший на стремянке Иван
ухом, конечно, не повел, таинственное число пи какой уже месяц
будоражило его воображение, как и дразнившая папироской женщина
на балконе, совершенство форм обязывало, эллипс мыслился то
продолжением окружности, то предтечею; он уловил все-таки по
голосам, что родители всполошенно радостны приходу гостей, а те
чем-то раздражены, куда-то торопятся и хотят немедленно
выяснить отношения. Голоса пошумели и смолкли, хозяева и гости
уединились, Иван перевернул страницу, глянул вниз и увидел у
подножия стремянки худенького мальчика, виновато глазеющего на
него; мальчику этому было столько же лет, сколько и ему, но
казался он меньше ростом, потому что Иван, оседлавший
стремянку, видел его уменьшенным, пришибленным, задравшим
голову, низеньким, Иван возвышался над белобрысым очкариком,
что сразу и надолго определило, кто кому подчиняется, и
старшинство Ивана мальчишка признал немедленно, протянув ему
красное румяное яблоко и сказав, что завидует всем
ленинградцам, ведь здесь так много интересного, разного...
Себя назвал Климом, сообщил, что он - из Могилева, что
Иван - его двоюродный брат, а может быть, и троюродный, он
точно не знает, яблоко же - настоящее, крымское, очень вкусное,
в Могилеве тоже есть румяные и сладкие яблоки, в Могилеве не
так уж скучно, как это может показаться.

Затем поведано было о
неудачливом детстве: до пяти лет Клим не мог ходить без
костылей, пока не отвалялся в грязях Евпатории, и самые
счастливые дни его - не после обретения ног, а тогда, когда он
ковылял по улицам и любовался домами и людьми, потому что все
они - разные! Да, они не похожи друг на друга - ни люди, ни
дома, ни деревья, ни города, крыши у домов бывают деревянными,
железными, черепичными, соломенными, крыши под разными
наклонами к земле, к стенам, на крышах - и такое случается -
растут травы. А окна - на окнах занавески разных цветов из
разных тканей, на разной высоте, занавески закрывают от
прохожих внутренности комнат или, наоборот, дают им видеть
комнаты и людей в них, девчонку, которая натужно смотрит в
учебник, жуя кончик косички, люди вообще в своих жилищах ведут
себя не так, как на улице, - он, Клим, это давно заметил, еще
тогда, когда, докостыляв до какого-либо дома, рассматривал
людей, да и люди-то - до того разные, что невозможно, кажется,
словом люди объять все разнообразие и разноцветие их, нет двух
одинаковых людей, человек от человека чем-нибудь да отличится,
лица их - не похожие, походки тоже, одежда разная, но
признаться, чем разнообразнее и разноотличнее люди, тем острее
желание видеть их одинаковыми, и однажды он, Клим, пропустил
мимо себя колонну красноармейцев и очень обрадовался: у всех -
одинаковые рубахи светло-зеленого цвета, штаны такие же, вместо
кепок и шапок - серо-зеленые шлемы, и у каждого красноармейца
на плече - как бы одно и то же ружье с сизым штыком.

Так
радостно было видеть повторение человека в человеке, так
приятно, и все же - не повторялись они, на одинаковых рубахах -
разные складки у ремней, штыки покачиваются, ботинки разных
размеров, и стоит вглядеться в лица - пропадает одинаковость,
губы, щеки, подбородки, глаза - у всех разные, и (Клим
доверительно коснулся стремянки) - и то поразительно, что, при
всей непохожести людей, они - люди, именно люди, их нельзя
спутать с собаками, у всех людей - две руки, две ноги, один
нос, два глаза, средний рост их - один метр шестьдесят восемь
сантиметров, и то еще странно, что попадающиеся на улице
инвалиды, он сам в том числе, существа с одной ногой или рукой,
хромые, глухие, одноглазые, - все они подтверждают наличие у
человека обязательно двух ног, двух рук, двух ноздрей и так
далее, и получали они этот набор от родителей, разнясь в чем-то
другом, вот братья той девочки, что кусала кончик косы, на
сестру свою совсем не похожи, но что-то во всей семье - общее,
только им присущее, причем люди стремятся, будучи родными,
как-то отдалиться друг от друга внешними или внутренними
приметами,- вот какие поразительные наблюдения проведены им,
Климом Пашутиным, в Могилеве, там же он узнал о Грегоре
Менделе, который на горохе пытался раскрыть тайну одинаковой
неодинаковости; порою кажется, что Грегор Мендель тоже в
детстве был калекою и жадно всматривался в тех, кто бойко
передвигался на ногах, легко и свободно перемещаясь по земле...
Покусывая яблоко, выслушивая эту ерунду, Иван злился,
потому что докучливые признания могилевского шкета забивали
уши, преграждали еле слышный поток слов, произносимых в
родительской комнате, там решалось что-то важное, его самого
касающееся; пацан из Могилева - это уже начинало бесить - лупил
в детстве глаза на то, что давно привлекало Ивана, с тех пор,
как он раскусил хитрость мозга, умеющего сваливать в одну кучу,
символом помеченную, абсолютно разные вещи, но - это он давно
уже отметил - сколько бы трамваев разных маршрутов ни сводилось
в понятие трамвай, отличное от автобуса, каждый вагон с дугою
виделся все отчетливее.

Яблоко-то - гнилое... - процедил он,
спрыгивая со стремянки так, чтоб толкнуть могилевца, чтоб
придавить шпендика, тощенького и робкого, не умеющего бросить
камень в окно и смыться, - спрыгнул, убедился, что так оно и
есть: да ни в одну компанию не примут двоюродного или
троюродного братца, как был тот калекою, так и остался, а тут и
сама могилевская родня зычно позвала Клима, в два голоса, в
женском будто взметнулся ремень для порки, неожиданно заехавшие
родственники чужими людьми стояли в коридоре, отказываясь от
чаепития, ни улыбки на прощание, ни слова приветливого, отец
хмуро молчал, мать- счастливо улыбалась, но Иван-то знал
причуды ее, мать всегда возбуждалась неприятностями, однажды
потеряла карточки на крупу - и хохотала до упаду.

Закрылась
дверь за родней, принесшей какую-то беду, и родители впервые в
семейной жизни позвали сына к себе, на совещание, а тут и
Никитин, за версту чуявший опасность, кулаком долбанул по
двери, забыв о звонке. Ему и сыну было поведано о том, что в
1919 году хирург Баринов, попавший в плен к белым вместе с
госпиталем и врачевавший всех подряд, и белых и красных, чего
ни в одной анкете не скрывал, там, в белогвардейском тылу,
встретил свояка, Ефрема Пашутина, белого офицера, ныне же Ефрем
Пашутин, видный партийный начальник, царствует в Могилеве и не
только не желает знаться с Бариновыми, но и готов отправить их
в НКВД, если те переедут в подвластный ему город; у белых,
услышал огорошенный отец, Пашутин был якобы по заданию
подпольного ревкома (Чушь!

- заорал Никитин) и теперь
предлагает мировую: Бариновы забудут о могилевских
родственниках, нигде о них ни слова не скажут и не напишут, а
он никому не доложит о том, что хирург Баринов не одного беляка
вылечил... Мать звонко рассмеялась, никак не могла еще
опомниться от встречи со сводной сестрой, изгнанной за что-то
из семьи, Ивану же не забывалась просящая, виноватая улыбка
двоюродного брата, названного Климом в честь легендарного
наркома Климента Ефремовича Ворошилова, - знал, знал
могилевский очкарик, что не с добром пришли его родители,
потому и молил о прощении. В Минск, в Минск уезжайте!- забегал
вокруг стола Никитин, уже строя планы будущей жизни Бариновых,
и остановился, замер перед Иваном, стал вдалбливать: никому ни
слова, надо быть чрезвычайно осторожным, страной управляют
умалишенные с непредсказуемым поведением, пьяные с рождения
хулиганы, таких нормальные люди обходят.

Ничего не видел!
Ничего не слышал! Ничего не знаю! - вгонялись в Ивана правила
жизни, а затем Никитин помчался на вокзал брать билет до
Минска, куда и уехал в тот же вечер, отец же и мать до ночи
сидели за столом, руки их были сплетены, с этого дня в них
воссияла прежн любовь, когда-то соединившая красного хирурга с
уездной барышней, родители будто узнали, что заражены одной и
той же смертельной болезнью, и решили не омрачать последние
годы ссорами, упреками, ночными дежурствами отца и цветами от
Никитина; отцу, правда, пошел уже пятый десяток, но мать
по-прежнему ошеломляла мужчин, хотя и подувяла; в памяти Ивана
мать всегда связывалась почему-то с белыми ночами Ленинграда,
она была светом, потеснившим тьму, а Никитину мать смотрелась и
тьмой, и светом.
Минск потому был выбран местом добровольной ссылки, что в
Белоруссии, по мнению Никитина, главный удар НКВД обрушит не на
врачей и педагогов, чекисты ежовыми рукавицами схватят
писателей и поэтов - за то, что они чересчур восхваляют родную
республику, и пророчества еще не сбылись, как в Ленинграде
арестовали всю минскую семейку, поселившуюся в квартире
Бариновых; квартира, это определенно, была уже помечена,
родители признали правоту Никитина, гнавшего их вон из
Ленинграда, они же и повели Ивана к математику, который со слов
Никитина знал о ленинградском школьнике, как орехи щелкавшем
уравнения всех степеней, и математик взял Ивана под свою опеку.
Ленинград славен памятниками, зовущими в будущее; пустые глаза
изваяний смотрят во все стороны света, безмерно расширяя
пределы города на Неве; властители подпирают небо гордой
осанкой, на собственные плечи взвалив груз чужих ошибок; руки
их молитвенно сложены, мечтательно стиснуты или выброшены в
указующем порыве, сжатый кулак демонстрирует способ, каким надо
хватать врага за горло или гвоздить его по голове.

В минской
школе на первой же перемене Иван расквасил нос однокласснику,
утвердил себя и возвысился в глазах тихих белорусских девчушек,
будущих наташек; сын - студентом - повторил подвиги отца,
неделями дежур у постели девиц с короткими комсомольскими
прическами, пока не надоело, пока, заночевав у одной медички,
не раскрыл случайно учебник биологии и с замиранием сердца не
прочитал о Грегоре Менделе. Этот работник монастырского фронта,
как назвала его шаловливая студентка, жил почти отшельником,
сан не позволял ему заглядывать в чужие окна и снаружи
рассматривать внутреннее устройство добропорядочных семей, мимо
него не топали солдаты в одинаковых кепи или касках, зато на
грядках своего сада, делая опыты с горохом, он усомнился в
истинности древнего речения о том, что подобное рождает
подобное, совершил надругательство над самоопыляющимися
подобиями, скрестив красноцветковый горох с белоцветковым, дети
от этого брака оказались белыми, но четверть внуков родилась
красными, что несколько разочаровало Ивана: раз есть точное
количественное соотношение, то наследственные начала -
дискретны, цельночисленны и, следовательно, подчинены
математическому воспроизведению, даже если принять во внимание,
что люди - не семейство бобовых, что свойства людей не
ограничены цветом глаз и формою ушей.

Какой-нибудь математик
решит эту задачку, если еще раньше головоломку с различиями в
сходстве и сходством в различии не разгадает Клим Пашутин,
именно этим делом занятый в Горках, в тамошней
Сельскохозяйственной академии, где его славили за успехи в
учебе. Иван же учился на физмате Минского университета, хот
честно признавался себе: нет, не для математики родился он, для
чего-то другого, потому что не было усидчивости, опекавший его
профессор часто гневался. Однажды ночью пришел Никитин, ужом
вполз в квартиру, шепотом сказал, что наступают, кажется,
хорошие времена, квартира на проспекте Карла Маркса очищена от
подозрений, никого из нее не берут, карающий меч притупился, но
расслабляться нельзя, Ивану следует помнить все то же: Ничего
не видел!

Ничего не слышал! Ничего не знаю! Пусть тезка героя
гражданской войны, Клим Пашутин, усердствует и публикует умные,
что ни говори, статьи о гетерозиготных мутациях, он, Иван,
обязан жить тихо, не трезвонить, тиснул одну статейку о простых
числах - и достаточно. Отец так был рад видеть единственного
друга семьи, что до утра не отпускал Никитина, в темноте пили
водку, а мать отдала другу руку, и тот водил ею по щекам своим,
по губам. Квартиру Никитин покинул, надвинув шляпу на лоб,
ссутулясь дл изменения походки, он и в разговоре шепелявил,
совсем уж сбивая со следа ищеек, и к вокзалу шел петляя.

В
Горки - ни шагу!- дополнил он свежим пунктом кодекс поведения и
пропал из вида в предрассветных сумерках; тем и кончилась ночь,
дивная ночь в жизни Ивана: одеяло, наброшенное на поющий
патефон, громкое и пронзительное молчание любящих его людей, он
- в разнеженном полусне и все они, скованные цепью не родства,
а тайны.
Дивная, дивная ночь - а за нею пасмурное минское утро
1939 года, воссоединились обе Белоруссии, в аудиториях
появились первые западники, новые заботы, новые хлопоты, заветы
Никитина не то что забылись, а подмялись другими запретами, о
Климе Пашутине был напечатан очерк, Иван прочитал песнопения
без интереса, без ревности и ничуть не взволнован был, когда в
сентябре его, лучшего студента, вызвали в деканат и сказали:
ехать в Горки, немедленно!

Срочно, поскольку университет взял
шефство над кафедрой математики Горецкой академии, уже и курс
биометрии там введен, уже и лекции читаются с перевыполнением
плана, и все бы хорошо, но оказалось, у биологов новое
направление в исследованиях, изучаются вероятностные процессы
среди нейтральных мутаций, а литературы нет, вот ее и надо
срочно доставить да вклинить как-нибудь шесть часов теории
вероятности; вот она, литература, - десять пачек, машину даст
ректор, дает не ему, а немцам из научной делегации, едут они в
Горки, за немцами надо присматривать, друзья все-таки, договор
о ненападении еще в прошлом году подписан, так чтоб ничего не
случилось с ними, понятно?

Чтоб живыми и невредимыми доехали до
Горок, полными веры в торжество социализма, чтоб... Головой за
немцев отвечаешь! - рявкнул вошедший в деканат командир с двумя
шпалами и показал Ивану кулак, такое же напутствие получил и
шофер, баранку крутивший неумело, тормозивший перед каждой ямой
и вслух гадавший, как объезжать ее, - энкавэдэшный шофер, да и
не шофер вовсе, а подвернувшийся под руку оперативник,
норовивший и с немцев глаз не спускать, и с дороги.
А те сидели сзади, один худой, жилистый и мосластый, как
кулак чекиста, хорошо говоривший по-русски, некогда живший в
России (на территории бывшей России), другой - мягонький,
лупоглазый, по-детски любопытный, физик из Гейдельберга,
костлявый же был химиком и биологом, звали его Юргеном
Майзелем, и он чрезвычайно не понравился Ивану.

Мало что
понимая по-немецки, Иван тем не менее догадывался, отвечая
физику, издевается над всем виденным Георг Майзель, пальцем
тыча в колхозников на картофельных полях, пренебрежительно
отзываясь о коровьих стадах, не тучных, конечно, однако
белорусских, своих, Ивану дававших молоко и мясо, а уж
дорогу-то он клял русским матом, шофера тоже, подгонял его, тот
же на третьем часу езды вымотался, руки уже не держали баранку,
а срок был установлен жесткий: немцев привезти в Горки до
захода солнца!

И шофер охотно передал руль Майзелю, машина
сразу прибавила ходу. Но Ивана ошеломила не скорость, не то,
что эмка едва не сковырнулась в кювет, а вскользь брошенные
слова Майзеля: немец рвался повидать в Горках Клима Пашутина,
спросить кое о чем а статьи о приоритетах в
наследственности! Именно над этой темой билс немец в своем
берлинском институте, в Минске он подзадержался, а теперь
догонял немецкую делегацию, сутками раньше уехавшую в Горки,
что ставило Ивана в неприятнейшее положение, показываться на
глаза Климу он не хотел, братец мог сдуру броситься ему на шею,
презрев все правила конспирации, надо поэтому опоздать,
приехать ночью, сплавить учебники и прочую литературу
какому-нибудь дошлому студенту, договориться втихую с деканом о
дополнительных часах по теории вероятности и сразу податься
обратно, в Минск, на черта ему этот чересчур талантливый брат,
которому пророчат великое будущее, да пошел он куда подальше, -
и когда до Горок оставалось менее ста километров, он решительно
положил руку на руль, остановил машину и сказал Майзелю: пусть
немцы на себя берут ответственность за возможную аварию при
такой езде, сами за рулем - сами и отвечайте, пишите документ,
снимающий с русских все подозрения в умышленной катастрофе,
пишите!

Презрительно усмехавшийся Майзель такой документ
составить и подписать согласился, он не знал лишь, что именно
писать, в какую форму облечь расписку, должную иметь
юридические последствия, и обозленный усмешкой Иван (так и не
искоренивший в себе детского фиглярства) стал диктовать, а
Майзель записывал обнаженным пером паркера, переводя коллеге
текст, пока не спохватился и не заорал в ужасе: Вы мне ответите
за провокацию!..

До лупоглазого добряка смысл надиктованного
дошел позднее, добряк возымел желание бежать без оглядки,
потому что спасительная для Ивана расписка имела примерно
следующее содержание: Я, Майзель Юрген-Луиза, и я, Шмидт
Вильгельм, пребывая на территории Белорусской Советской
Социалистической Республики, находясь в полном уме и здравии,
решили покончить жизнь самоубийством в знак протеста против
злодеяний, чинимых Адольфом Гитлером... Угрожая Ивану
дипломатическими акциями, Майзель на мелкие кусочки разорвал
бумагу, принесшую немалую пользу, потому что немцы, собрав
кусочки и подержав их над огнем зажигалки, вернули руль шоферу,
и машина понуро покатилась, освещая фарами ухабы и рытвины,
Майзель же - после долгого молчания - снисходительно заметил,
что Ивану следует еще поучиться провокациям, что попади он в
гестапо - там с ним не церемонились бы...

Успокоительно
прибавил: ладно уж, никому не скажет; добрячок что-то лопотал
по-своему, Ивану подарил зажигалку. Встретили немцев с таким
почетом, что им, пожалуй, было не до жалоб, Иван в суматохе
передал книги по назначению и завалился спать в общежитии,
досадуя на себя за немцев: нельзя было их пугать, не они
настрочат жалобу, так шофер постарается. И утром покусывали
мысли о вчерашнем, хотелось - в наказание - причинить себе
боль, Иван забалагурил с наташкой в коридоре, дамочкой из
Минска, тощей дурой и кривоножкою, наврал ей с три короба,
пригласил в клуб, отлично зная, что еще до вечера покинет
Горки, дел-то всего в академии - на час или полтора.
Шофер-доносчик уже смылся, прихватив с собою украденную у Ивана
зажигалку, до минского поезда времени хватит, настроение
улучшилось и тут же сникло: Иван увидел Клима, издали, в
учебном корпусе, он узнал его сразу, и холодно стало в душе;
брата окружала делегация, брат говорил с ними по-немецки -
самоуверенный, ростом выше Ивана, в белом халате; так
торопившийся к нему Юрген Майзель стоял поодаль, с расспросами
не приставал, слушал внимательно, ничего не записывая, а все
прочие немцы вооружились перьями и блокнотами.

Чтоб не быть
замеченным, Иван попятился, свернул в другой коридор, нашел
кафедру математики, договорился, долго и нудно сидел в
столовой, уже собрался было на станцию, но решил все-таки
побывать в знаменитом ботаническом саду, сам нашел его, никого
не встретил, сел на корточки, рассматривая бутон какого-то
растения, чувствуя себя полным профаном, потому что ботанику со
школы еще считал девчоночьей наукой, соседка по парте за него
бегала на каникулах в поле собирать цветы для гербария. Сейчас,
приблизив к глазам выпрямленный рукою стебель, он вглядывался в
бутон, так и не распустившийся в цветок: или корни не отсосали
из земли что-то нужное для роста, или тепла и света было мало;
а будь всего в достатке - и в бархатной утробе растения созрели
бы семена, в которых все уже есть: и этот выпрямленный стебель,
сгибавшийся под тяжестью детородного устройства, и корневая
система, и запах объекта растительного мира, который
повторяется вообще и в частностях, вся природа -
возобновляющееся повторение, и все, что ни есть, - повторение,
и этот миг, которого уже нет, продублировал предыдущий и сам
будет восстановлен будущей копией, - да-да, та же проблема
суммы бесконечно малых величин, и генетика, если вдуматься,
наука о повторах, нахождение того элемента наследственности,
который подобен не только себе, но и той среде, что
способствует страсти воспроизведения, и элемент этот - в
клетке, в очаге воспроизводства, где теплится постоянно нечто
такое, что сохраняет в себе прошлое и, как ни странно, будущее;
эти очаги - сразу и почва и семя, утроба и плод...
Иван встал, поднятый неприятной мыслью: оказывается, он
все эти годы в Белоруссии по крохам собирал сведения о клетке,
ловил обрывки разговоров, что-то читал, вспоминал то, чего
вроде бы и не было, ему даже известно, о чем нынче спорят
биологи, все они в недоумении: так какая же субъединица клетки
сконцентрировала в себе наследственные факторы?

Кое-кто вообще
отрицает телесность этих факторов, вещественность их, и понять
отрицающих можно, абсолютно диким кажется предположение, что из
каких-то там цепей кислот или белков рождается пыл,
вдохновение, страсть, боль и радость, мысль и звезды, луна и
этот вот ботанический сад, - нет, должна же быть некая сила,
нематериальная субстанция, должна быть, должна!..
Он вздрогнул, услышав несомненно к нему обращенное слово
братан, и стрельнул глазами вправо и влево, догадавшись, что
сзади стоит Клим, слово это он услышал впервые в Ленинграде от
него, голос же изменился, стал не взрослым, а чистым, исчезла
гнусавость, сделали, наверное, операцию, удалили полипы, но
взгляд остался прежним - виновато-просящим, и улыбка такая же,
Клима, это уж точно, поднатаскали родители, навнушали ему
страхов, предостерегли: к Бариновым - ни шагу!

Но встретились,
и с первых слов стало ясно: все эти протекшие вдали друг от
друга годы они продолжали начатую в Ленинграде беседу, и Клим
мечтательно сказал, что хорошо бы им поработать вдвоем, потому
что только два работающих в паре человека способны разгадать
великую тайну бытия; два дружных и враждующих начала, как бы
мужское и женское, бесятся, меняя пол, в замкнутой клетке,
корректируя себя, - примерно так выразился он, на что Иван
брякнул: Так ищи женщину!, а когда не понявший его Клим грустно
заметил, что не умеет даже правильно, по-мужски говорить с
женщинами, то Ивану только и оставалось, что подумать: а не
перестарались ли хирурги, отхватив вместе с полипами и еще
кое-что?..
Как всхлип коротка встреча, всего-то минуту или две
поговорили, но главное было сказано - то, что их теперь
связывает не родство, а головоломная хитрость Природы; До
встречи!

- прозвучало одновременно из уст обоих, а когда эта
встреча - не знал ни тот, ни другой. Стояли в ста метрах от
оранжереи, где парень стеклил выбитый проем, поблизости -
никого, от дальних чужих взоров заслонены были яблонями,
сошлись и разошлись, кому какое дело до двух экскурсантов,
можно и не огорчать родителей, но так любил их Иван с той
дивной ночи, что рассказал им о Климе, и те, ни слова не
сказав, с пронзительным упреком глянули на него, сожалея и
сокрушаясь, и сам он застыдился. Сорокасемилетний отец был уже
седым, мать исхудала, синие очи ее полыхали вымученным
весельем; отец отвел глаза от провинившегося сына, мать горько
усмехнулась, прощение было получено, но не сообщить Никитину
нельзя было, и тот приехал через неделю, заглянул на часок и
повеселил всех своей нелепой, как и он сам, бородкой, похожей
на мочалку, и успокоил: Пашутиных никто не трогает и трогать не
собирается, о чем свидетельствует уверенное сидение
Пашутина-старшего на могилевском троне, поговаривают даже, что
его с области перебрасывают на благодатное Ставрополье.

Никитин
повеселил, успокоил и отбыл в свой институт растениеводства,
посматривать в микроскоп на пшеничные зерна, занятие это
научило и приучило его всех людей определять на всхожесть и
сохранность, однако власть орудовала более мощными и точными
приборами, не прошло и трех месяцев, как Пашутина и его супругу
арестовали, скоропалительно объявили врагами народа; капризная
судьба благоволила Бариновым, Пашутиных расстреляли так быстро,
что они и рта раскрыть не сумели, родственные связи их остались
невыявленными, но ядоносные угрызения совести уже отравили
Бариновых.

Маститый, всеми уважаемый хирург издали - седой
гривой и посадкою головы - напоминал царя зверей, льва,
готового предупреждающе рыкнуть, теперь же, после гибели
Пашутиных, грива свалялась в комки грязной шерсти, а вместо
рева слышалось хрипловатое брюзжание, неразборчивая воркотня,
Иван соглашался с ней: да-да, виноват, не надо было ни ехать в
Горки, ни подставлять себя Климу, уцелевшему и продолжавшему,
кстати, научные и студенческие труды в академии. Никитин тоже
уверял, что нет никакой связи между мимолетной встречей братьев
и арестом Пашутиных, бывшего белогвардейца подвел страх,
желание из пласта менее подозреваемых перескочить в тончайший
слой непогрешимых; но и он сник, узнав о вызове Ивана в органы,
родителей тем более встревожила повестка.

Тот же чекист с
двумя шпалами, обладатель гиреобразного кулака, заорал на
Ивана: Кто дал тебе разрешение на вербовку немцев? Почему не
предупредил органы? К тому времени германская делегация
прокатилась по стране и благополучно вернулась в Берлин, все
документы о слежке пронумеровались и подшились, безграмотный
рапорт приставленного к немцам шофера прочитали справа налево и
слева направо, с запятыми и без оных, любое направление
приводило к обескураживающим выводам. Иван, притворяясь
напуганным, честно рассказал, что произошло и как по дороге в
Горки; шофер же сдуру упомянул в рапорте о зажигалке,
предъявить ее Иван не мог, тогда-то и раскололи чекисты ворюгу,
понизили его в должности, зажигалка же, потеплившись в кулаке,
возвращена была Ивану.

Человек с двумя шпалами в петлицах,
добряк по натуре, примирительно сказал Ивану, чтоб тот не
держал зла на органы: работа у них тяжелая, врагов полно,
ошибки исправляются не сразу. Родители безмерно обрадовались,
узнав про зажигалку, о всем прочем Иван умолчал; на новый, 1941
год прокрался в Минск Никитин, ему-то и было все поведано под
рюмочку на кухне, родители, продолжавшие упиваться запоздалым
медовым месяцем, грустили под патефон, сидя рядышком. Чую
близкое горе... - всплакнул Никитин.
С этим справедливым чекистом Иван два года пробыл в
партизанском отряде, научился у него метко стрелять, правильно
подкладывать мины, сидеть в засаде, ходить на явки, показывать
себ немцам так, что те ленились у него проверять документы.
Однажды, при переправе через реку, чекист свалился в воду,
кутенком барахтался в ледяном Немане, пока Иван не выдернул его
и не подтащил к лодке.

С тех пор кулачный боец о двух шпалах
представлялся ему не иначе как неумелым пловцом, ногами ищущим
дно, и такой точкой или такой плоскостью опоры в службе была
чекисту подпись под любым документом, он и зажигалку приказал
вернуть потому лишь, что уворование ее шофером не было должным
образом оформлено, в оперативно-следственном деле зиял досадный
пробел. Документы и сгубили чекиста, а с ним и весь отряд,
целый год питавшийся подачками из Москвы, оттуда самолетами
гнали обмундирование, продовольствие, оружие, взрывчатку,
людей, медикаменты, чекист по накладным проверял наличие товара
и однажды разорался: не хватало пятнадцати килограммов риса;
смешно было подозревать летчиков в том, что они где-то в
воздухе продали полмешка его, так нужного раненым, и чекист
затеял долгую радиовойну с Москвой, нажил себе там врагов,
отряд сняли с довольствия, деревни волком смотрели на партизан,
отбиравших последнее, в нападениях же на немецкие обозы гибли
бойцы.

В еще больший конфуз чекист вляпался, когда отряд
напоролся в лесу на брошенный при отступлении танк БТ-7, добыча
показалась огромной и лакомой, в танке- полтора миллиона
советских денег да ящики с бумагами Комиссариата внутренних
дел. Москва встревожилась, ящики приказала надежно спрятать,
насчет денег же - промолчала, а советские деньги тоже ходили по
Белоруссии наравне с оккупационными марками, немцы и те со
скрипом, но брали их; голодающий отряд сидел на деньгах, пока
однажды самый удалой взвод не стянул половину их и откололся;
отряд таял медленно и верно, опустошаясь в боях, наводненный
немецкими агентами, деньги наконец-то пошли в ход, остаток их
чекист решил передать подполью в городе, веры у него оставалось
только на Ивана, его и снарядили деньгами, ночью он покинул
отряд, дорога была дальней, до самого Минска, но знакомой,
безлюдный лес не давал ни пищи, ни крова, полмиллиона за спиной
не разрешали ночевку даже в тихих деревнях, запрещали разводить
огонь, кусочек сала на язык два раза в сутки, вода из ручья -
вот и вся пища, за неделю Иван отощал и ослабел, едва не утонул
в болоте, выбрался на твердую полоску земли, обсушился,
подставляя себя проглянувшему сентябрьскому солнцу.

Он лежал и
блаженствовал; тепло подняло поникшие травы, разогрелся воздух,
от портянок, ватника и брюк исходил приятный кислый запах, а к
полудню стало совсем жарко, Иван поспал, прогрелся, натянул на
себя высушенные одежды, закурил; так редки были минуты
уединенности, что приходилось ценить каждую из них и с
недоумением вспоминать бестолковые годы Ленинграда и Минска.
Там были радости и боли, наслаждения и страдания, но как бы
поднятые над бытом, над средоточием мелких обид и мелких удач,
в войне же все на одном уровне и все просто: ты ненавидишь
немцев, потому что они ненавидят тебя, ты стреляешь в них,
потому что они посылают пули в тебя, и если пули тебя
достигают, а такое случалось трижды, то боль не такая уж
острая, она вроде бы по праву раздирает тебя, законно, что ли,
и организм сам себя врачует.

Или - быт возвысился до
философских вершин, с которых жизнь и смерть кажутся
равновероятными? Была однажды радость, сытостью наполнившая
тело, был день великой удачи, радостного страха, когда ему
посчастливилось: из пяти тонн аммиачной селитры, обычнейшего
удобрения, он сварил нечто, оказавшееся аммоналом, три эшелона
подорвали на нем, два моста - и почти месяц, двадцать восемь
дней, корпел Иван над учебниками химии, пока не догадался, как
из колхозного добра сделать смертоносные брикеты. Тогда
подумалось: да, и впрямь не для математики рожден он - для
химии, для нее! Сидеть в лаборатории среди колб, придумывать
новые соединения, быть в чистой рубашке - нет, в той прошлой
жизни, что в ленинградской, что в минской, не уважались
примитивнейшие желания, только сейчас, в осеннем лесу, в сорока
километрах от Минска, начинаешь понимать, какое это благо -
быть сухим и ходить посуху!
Осины сменились редким березняком, пришлось увалить в
сторону; к вечеру Иван вновь продрог и с надеждой посматривал
на знакомую деревеньку, там жил связной, через него деньги
пойдут в Минск; на плетне - два глечика, знак того, что
опасности нет, однако и доверия к дому тоже нет, явка была
подмоченной, чекист предупреждал.

Идти с деньгами к связному
Иван поостерегся, углубился в лес, для надежности прошел по
ручью метров триста, искусно закопал мешок, завалив его
листвою, и только тогда приблизился к деревеньке, с опушки
обозревая дома, поглощаемые синей мглой ночи. Немцев, кажется,
нет - а это значит, что надо быть вдвойне осторожным; лимонка в
левой руке, пистолет в правой - так он пробрался к дому и успел
выстрелить за долю секунды до того, как приклад опустился на
его голову и сознание померкло. Оно вернулось, прояснилось,
Иван разлепил веки и увидел наклоняемое над ним ведро, полилась
вода, стало мокро; он привстал и увидел, что в доме - немцы, их
было пятеро, они сидели за столом и ели, трое в форме, но не
полевой жандармерии, а в обычной вермахтовской, все пятеро
разговаривали, и речи их шли не об Иване, немцы судачили о
каких-то дополнительных пайках, об отпусках, о наградных за
партизан, о каком-то пакет-аукционе, через который выгодно
отправлять посылки в Германию.

За два года Иван наловчился
понимать по-немецки и говорить, он ловил каждое слово и
рассматривал всех сидящих, только один из немцев сидел к нему
спиной, был этот немец в гражданском, он-то и глянул на
пришедшего в себя Ивана, отвернулся, показав спину, жестокую и
неумолимую, презрительно пожав плечами, и четверо немцев
воззрились на Ивана, кто-то крикнул, подзывая солдата, тот
вышел из-за печки, повозился у плиты и поставил у ног Ивана
миску - как собаке: становись на четвереньки и хлебай, ложки
тебе не надобно, руки-то связаны. Иван извернулся и ногой
опрокинул миску, немцы засмеялись, чисто говоривший по-русски
вермахтовец внятно и рассудительно сказал, что до следующей
кормежки - сутки, так что есть смысл все-таки покушать,
господин Баринов.

Тут связной появился, зажег вторую лампу,
стало светлее, связной требовал, ссылаясь на обещания
германского командования, полтора гектара земли и корову, немцы
же вразумительно объясняли ему: он, связной, состоит на службе
германского командования и может быть поощрен только в
служебном порядке, земля же и корова положены тем, кто о
крупном партизане сообщал добровольно, исход причем из высших
моральных побуждений, так что связной будет представлен к
медали. Ивану же немцы дали ночь на размышления: говорить или
не говорить? О деньгах они знали, искать их не собирались, от
Ивана требовали показать место, где спрятаны бумаги бобруйского
НКВД; покажет - отпустят его на все четыре стороны, откажется -
будет отвезен для горячих допросов туда, в гестапо, в Минск.
Ну?
В одиночной камере минской тюрьмы Иван пролежал неделю;
избиваемый каждый день, он не мог стоять и ходить, боль была
где-то вне его, и боль могла прятаться, таиться, возникать,
нападать, наваливаться на него, исподтишка ударять по нему, по
той радости, что плескалась в нем, а радость была потому, что
враги Ивана, немцы, - страдали, бесились, были в ярости, их
трясло от злобы, они не Ивана пытали, а себя, в их кровавых
глазах читалось: Да пожалей же ты нас!

Да расскажи же ты! И
били, били, били, но - вполсилы, щадя, учитывая возможную
транспортировку пленного к месту хранения бобруйских
документов, - и, вконец измочаленные допросами, дали себе
отдых, Ивану заодно, проведывали в камере, расписывали сладкое
житье-бытье в Германии, где такому выдающемуся химику и
математику всегда найдется применение, приносили египетские
сигареты, а потом словно с цепи сорвались, драли глотки, орали,
что вынуждены прибегнуть к более убедительным способам, и
однажды привели в подвал: с потолка свисали цепи, на жаровне
калились еще не разогревшиеся до красноты железные прутья,
длинный топчан покрывала корка запекшейся крови, два ведра с
водой для приведения в чувство запытанного до потери сознания
человека, солдат канцелярской внешности, познакомивший Ивана с
вопросником, на каждый из пунктов которого ему надлежало дать
ясный ответ, и два столика, на одном - лампа, под светом ее-
разложенные на белой салфетке никелированные щипчики и подобные
им инструменты, другой стол предназначался солдату, но тот
увидел, что до признательных минут еще далеко, и удалился,
оставив Ивана наедине с палачами, которым было не до него.
Ивана же начала бить дрожь, когда он увидел никелированные
инструменты, и, превозмогая дрожь, он стал рассматривать
палачей.

Их было двое, они были в фартуках, они пили и ели на
краю топчана, расстелив на нем газету, они пили свою законную,
преддопросную водку, закусывая толстыми ломтями хлеба,
цилиндриками аккуратно нарезанной колбасы и квадратными
пластинами сала. Один - маленький, щуплый, с косою, под
Гитлера, прядкою волос на высоком и воспаленном лбу; второй
отличался красотою и мощью мускулатуры, кожаный мясницкий
фартук - на голом теле, затылок вырастал из плеч, покрытых
густым рыжим пухом. Это были специалисты, они умели
хладнокровно наслаждаться страданиями не своих тел; со все
возрастающей частотою дрожь колотилась в Иване, скручивая
узелки размягченных побоями мышц в тугие колючки, и в
предчувствии боли, не такой, как прежде, а нестерпимой, стали
подкашиваться ноги, и что-то упало в Иване, в душе его, он даже
слышал звук падения, глухой и мягкий, а затем - треск
разрываемой ткани какого-то органа в теле, предвестник страха.
Немцы, которых Иван ненавидел, неожиданно стали казаться не
такими уж бесчувственными и чужими, подлыми и бесчеловечными:
да есть же у них сострадание, пожалеют они его, дадут полежать
без боли, когда потерзают его, и если их попросить, то не так
уж больно будет, люди они все-таки, люди, едят и пьют
по-человечески, обстоятельно, без жадности, ценя время, уважа
саму добротную пищу и сам процесс потребления, и что-то есть
успокаивающее в плеске и бульканье наливаемой жидкости, в
чавканье...
Бутылка была выпита, тощенький немец закурил, здоровяк
долго еще ковырял во рту зубочисткой, потом, тоже закурив,
протянул руку, взял никелированный предмет со стола и почистил
им ногти, вмял сигарету в объедки, поднялся, понес газету с
объедками и пустую бутылку в угол, где- Иван скосил глаза -
стояло корыто с окровавленными тряпками.

Здоровяк прошел мимо,
швырнул бутылку и газетный сверток в корыто, а его напарник,
тот, что с челкою под Гитлера, отогнул край фартука, достал
чистейший носовой платок, высморкался, улыбнулся, обнажив
белые, как вываренное мясо, противные, гадкие десны; страх
начал спадать с Ивана, потому что никакой опасности от Ивана
немцы не ощущали, он дл них был уже закланным, они привыкли
получать для топчана обезволенных, сломленных, так напуганных
болью, которой еще не было, что и мысли о борьбе за себя не
возникало у людей, как трухой набитых мелкой дрожью. Ненависть
приятной теплой волной подступала к нему, лизнула ноги,
поднялась выше, наполняя тело силой и вдохновением, и казнь уже
не была неотвратимой; одним прыжком Иван добрался до жаровни,
схватил раскаленный прут и вонзил его в спину здоровяка, в то
место, откуда начинали струиться покрывавшие лопатки волосы; в
хилого полетели щипцы, Иван навалился на немца, сомкнув пальцы
на цыплячьей шейке его, и музыкой победы был хрип, острое
колено немчика упиралось в его грудь, меша душить, потом немец
стал отдаляться, Иван же начал взлетать и уже с высоты увидел
канцелярского солдата и парабеллум в его руке...
Все покрылось мраком и стихло, не стало радостей и болей,
возобновившихся, но потерявших направление, не нацеленных на
него, а как бы всеобщих.

Затем боль сжалась до мешка с
гвоздями, будто бы в нем несли Ивана куда-то, он орал в полной
темноте, пока наконец его из мешка не вытряхнули, но бросили
опять же на гвозди; дыра пробилась над головой, и показался
свет, выступили человеческие лица, запахло чем-то приятным,
знакомым, запах вытащил из памяти дом в деревне, немцев за
столом, миску, поставленную к ногам, вспоминать остальное было
так страшно, что Иван застонал, но приятное, жидкое, теплое
влилось в рот, уши откупорились, послышались звуки, говорили
по-русски, успокоительно и сладко. Он заснул, просыпался и
засыпал, и однажды вспомнилось все: и немцы в доме связного, и
тюрьма в Минске, и подвал для пыток, и оба палача, и - почти
осязаемо - щупленький немчик: зубы и десны его при улыбке, тело
чуть наклонено вперед, как у курицы перед клевком, а руки
крыльями загнуты назад и радостно поглаживают ягодички...

Так
ярко вспомнился подвал с немцами, что Иван зажмурился и рукой
потянулся к подбородку; немцы в Минске побрили его для
опознания, по густоте бороды можно высчитать: после
парабеллума, из которого по нему стреляли, прошло две недели,
не меньше, что подтвердили и люди, кормившие его, бородатые и
безбородые, последние разделились на мужчин и женщин, голоса
были теплыми, мелодичными. Снег ослепил Ивана, когда его
вынесли на крыльцо, белизна мира была расчерчена
перпендикулярными штрихами оголенных деревьев, Ивану
рассказали, как он попал сюда, к партизанам, услышанное он
дополнил и домыслил, с тупым равнодушием подумав о везении, не
таком уж редком на войне. Там, в подвале, его застрелили и
посчитали умершим, мертвым, а это - смерть во время допросов -

Противогрибковое масло Стоп Актив для наружного применения эффективно борется с грибковыми инфекциями, показывая максимально быстрый и устойчивый результат.

Препарат используется при лечении различных стадий заболевания, оказывая обезболивающее, противовоспалительное и противомикробное действие.

Микоз - опасное и неприятное заболевание

Грибок стопы опасен тем, что многие люди не считают его серьезным заболеванием, поэтому не лечат. Но при микозе не только ухудшается качество жизни человека. Болезнь также способствует развитию инфекций разного типа, которые серьезно подрывают здоровье человека.

Применение Стоп Актив от грибка ногтей поможет избежать следующих неприятностей:

  1. Во время болезни ноги приобретают неэстетичный внешний вид: пятки грубеют и трескаются, ногти деформируются. Это приводит к тому, что человек не может носить открытую обувь.
  2. Заболевание развивается и приобретает хроническую форму, которая очень сложно поддается лечению.

    При этом человек начинает испытывать дискомфорт при ходьбе, длительном нахождении на ногах. Кожа на стопе воспаляется, появляется зуд и неприятный запах.

  3. Следующий этап развития микоза - это появление глубоких трещин, эрозии, сильного шелушения, болезненных ощущений. Ногтевые пластины меняют структуру, цвет, форму. Физическая активность человека снижается, возникает моральный и визуальный дискомфорт.
  4. Грибковая инфекция - это сложное заболевание, передающееся от больного человека здоровому. Поэтому существует большая вероятность заражения микозом всех членов семьи, в том числе, и маленьких детей.

Лекарство Стоп Актив быстро уничтожает грибок, показывая устойчивый результат при разных формах и стадиях заболевания.

Заказать масло «Стоп Актив» от грибка на официальном сайте по лучшей цене.

Состав уникального препарата

Противогрибковое средство Стоп Актив состоит из натуральных компонентов и не имеет противопоказаний.

В состав препарата не входят ароматизаторы и другие химические вещества, поэтому Стоп Актив не вызывает аллергических реакций.

  1. Каменное масло, добавленное в лимитированную серию, является уникальным веществом, имеющим минеральную основу. Компонент обладает мощным ранозаживляющим эффектом и восстанавливающими свойствами. Масло быстро размягчает мозоли и натоптыши, отшелушивает ороговевшие частицы кожного покрова и способствует заживлению трещин и язвочек.
  2. Бобровый мускус, входящий в состав препарата Стоп Актив, по сути, является сильным природным антисептиком, который уничтожает возбудителей микоза, прекращает процесс размножения грибков и дрожжей, и быстро разрушает патогенные микроорганизмы.
  3. В состав мумие-асиль, витаминной добавки, входит множество аминокислот и питательных микроэлементов, обладающих дезинфицирующим, подсушивающим и противовоспалительным действием.

    Вещество замедляет работу потовых желез, или полностью «выключает» процесс выделения пота.

Масло Стоп Актив против грибка ногтей быстрее, чем крема впитывается в кожу, не оставляет следов на одежде и белье, ароматизирует ноги.

Полезные свойства масла

Состав масла Стоп Актив, сбалансирован таким образом, что средство начинает активно действовать сразу после нанесения на кожу, и дает отличный результат при любой стадии заболевания. Именно быстрое действие является преимуществом препарата, отличающим его от аналогов.

Лечение грибка ногтей Стоп Активом имеет следующие преимущества:

  • быстрое уничтожение инфекции;
  • эффективность при любой стадии заболевания;
  • моментальное избавление от симптомов микоза: специфический запах, отечность, покраснение, зуд;
  • улучшение внешнего вида стопы;
  • не вызывает аллергию;
  • лечит не только грибок стопы, но и ногтей;
  • смягчает огрубевшую кожу и устраняет шелушение;
  • ускоряет процесс регенерации кожи;
  • питает и увлажняет кожный покров;
  • быстро впитывается и не оставляет жирных пятен на белье;
  • не имеет противопоказаний, кроме индивидуальной непереносимости отдельных компонентов, входящих в состав препарата.

Регулярное применение масла и соблюдение правил личной гигиены способствует быстрому выздоровлению и исключает повторное заражение.

Внимание!

Несмотря на то, что масло обеспечивает полноценный уход за ногтями и стопами, и способно устранить инфекцию, применять препарат в качестве монотерапии рекомендуется только на начальных стадиях заболевания. При сложных формах микоза Стоп Актив назначается в составе комплексного лечения, совместно с пероральных противогрибковых лекарств.

Применение препарата (инструкция)

Существенным плюсом удивительного масла является простота и легкость использования. Уход за ногтями и стопами с помощью Стоп Актив доставляет удовольствие, так как препарат равномерным тонким слоем ложится на кожу, приятно пахнет и быстро впитывается, освежая и смягчая кожный покров.

Несколько рекомендаций от специалистов, как применять Стоп Актив от грибка ногтей, чтобы добиться быстрого и устойчивого результата:

  • перед началом процедуры, ноги следует тщательно вымыть мыльным раствором, ополоснуть водой и просушить с помощью полотенца, ногтевые пластины нужно очистить с помощью пилочки;
  • препарат наносится тонким равномерным слоем по всей поверхности стопы и на ногтевые пластины, предварительно очищенные от омертвевших частиц;
  • нет необходимости в использовании большого количества средства;
  • при смазывании стоп маслом, необходимо следить за тем, чтобы все воспаленные участки эпидермиса были обработаны;
  • средство втирается в кожу массажным движением, что способствует быстрому впитыванию препарата;
  • Стоп Актив желательно использовать не менее 2 раз в сутки, каждый день, на протяжении 2-4 недель;
  • после обработки на ноги следует одеть хлопчатобумажные носочки.

Каждый флакончик имеет в комплекте инструкцию по применению.

Выполняя четко все указания, больной человек быстро добьется нужного результата и навсегда избавиться от микоза.

Внимание! Как уже говорилось выше, Стоп Актив не имеет противопоказаний.

Стоп Актив - масло от грибка ногтей купить в Ильинском-Хованском

Тем не менее, использовать средство нужно осторожно, наблюдая за кожным покровом после нанесения. При любых неприятных изменениях и ощущениях необходимо временно отказаться от применения масла и проконсультироваться с врачом. Особенно это касается людей, склонных к аллергии.

Врачи не рекомендуют использовать противогрибковое масло при нарушениях функций печени и почек. С осторожностью препарат назначается беременным женщинам и кормящим мамам.

Условия выгодной покупки

Люди, желающие навсегда избавиться от микоза, зная об уникальных свойствах препарата, часто не знают где можно купить Стоп Актив от грибка ногтей.

Дело в том, что средство есть не в каждой аптеке, да и цена за один флакон каждой точке разная.

Одним из критериев выбора противогрибкового средства является стоимость, которая может варьироваться от нескольких сотен до нескольких тысяч рублей. Цена масла от грибка Стоп Актив доступна для всех категорий населения. В зависимости от региона и ценовой политики торговой точки средство может стоить от 1000 до 1500 руб. и выше. Лечение микоза предполагает покупку 4-5 упаковок препарата. Можно купить масло от грибка ногтей Стоп Актив в аптеке, предварительно убедившись в том, что средство не является подделкой.

Но гораздо выгоднее заказать масло Стоп Актив в интернет-магазине на официальном сайте производителя.

Плюсы подобного приобретения очевидны:

  • 100% качество препарата;
  • самая низкая цена;
  • компания часто проводит акции и предоставляет скидки, что позволяет покупателю сэкономить собственные средства;
  • удобство и легкость оформления заявки;
  • быстрая и своевременная доставка товара по адресу, указанному клиентом.

Сколько стоит Стоп Актив на сайте производителя, зависит от количества приобретаемых упаковок, формы выпуска (обычно, 10 мм), наличия акций и бонусных программ.

Скидки могут достигать 50%. Обычная цена 1980 рублей.

Купить средство от грибка «Стоп Актив» по акции со скидкой 50% за 990 рублей.

Масло Стоп Актив уникальное средство, помогающее навсегда избавиться от грибка стопы и ногтей. Тщательно выполняя рекомендации врачей и следуя приложенной к препарату инструкции, каждый человек может быстро избавиться от микоза, получив при этом устойчивый результат, не требующий повтора лечения.


Отзывы врачей о масле Стоп Актив


Считаю, масло Стоп Актив достаточно эффективным препаратом, основным достоинством которого является комплексный уход за стопами.

«Даже при отсутствии симптомов микоза можно начинать пользоваться препаратом для профилактики заболевания.

Дело в том, Что грибковая инфекция передается очень легко. Микозом можно заразиться в бассейне, бане, сауне и даже дома, надевая чужие носки или обувь. Грибок отличается стремительным развитием и быстрым перерастанием в сложные формы. Например, сегодня Вы почувствовали зуд в области стопы, завтра уже началось шелушение, а через пару недель Вам придется пить антибиотики несколько раз в день. Стоп Актив, используемый в качестве профилактики, будет служить надежной защитой от заражения и не позволит заболеванию развиваться. Если среди членов семьи есть носитель грибка, то желательно всем домочадцам пройти курс лечения Стоп Активом».

Алексей Борзунов, врач-дерматолог, косметолог и миколог, а также ведущий специалист ММСИ им.

Н. А. Семашко


Грибок ногтей - проблема довольно таки деликатная. «Люди, страдающие грибком ногтей, часто комплексуют по поводу внешнего вида ног: ногти приобретают желтый оттенок, становятся толстыми, деформируются и слоятся. Пятки грубеют и трескаются. Всё это сопровождается страшным зудом и отечностью. Назначая масло Стоп Актив, я уверен, что при точном выполнении инструкции,  проблема исчезнет в кратчайший срок. Многие пациенты замечают улучшения уже на второй день применения.

Как специалист я бы не советовал заниматься самолечением. Потому что, например, при серьезных стадиях заболевания необходим комплексный подход, где масло Стоп Актив будет являться одним из составляющих курса лечения».

Дермато-венеролог Петр Эдуардович Васильев


Реальные отзывы покупателей


Всегда полагала, что грибок на ногтях - это заболевание временное: то появится, то пропадет.

Но во время обострения появляются неприятные ощущения: стопа постоянно чешется, ногти меняют форму и цвет, от ног пахнет непонятно чем. Перепробовала, наверно, все доступные средства, которые можно купить в аптеках. Результат был следующим: симптомы исчезали на время, но инфекция оставалась и через время снова на стопе обнаруживались признаки микоза. Наконец решилась и пошла в больницу. Врач провел необходимые исследования и предложил пользоваться Стоп Активом. Я купила препарат, заказав его на официальном сайте изготовителя со скидкой 50%. Средство действительно уникальное, так как грибок меня не беспокоит уже очень давно.

Марина Сергеевна, Москва


Где то прочитала, что грибки быстро адаптируются к веществам, пытающимся их убить.

Поэтому, практически, все противогрибковые препараты со временем теряют свою эффективность. Маслом Стоп Актив пользуюсь около 6 месяцев. За это время полностью излечилась от микоза и восстановила стопы и ногтевые пластины. Ноги выглядят идеально!

То есть грибок не привыкает к активным компонентам, входящим в состав Стоп Актив. Это основное преимущество препарата перед другими лекарственными средствами. Может быть, подобный результат получается благодаря тому, что масло сравнительно недавно появилось на рынке?

Екатерина, Омск


Грибок полностью овладел моими ножками: пятки постоянно были в трещинах, ногти пожелтели и стали толстыми и некрасивыми.

В итоге я не могла носить красивые открытые босоножки, стеснялась ходить босиком. А еще этот запах, когда снимаешь обувь, придя домой с работы. Ужас! Подруга посоветовала Стоп Актив. Я неохотно купила масло, потому что к этому времени перепробовала кучу средств, в том числе и рецептов народной медицины, обещающих быстрое избавление от грибка., но к моему удивлению, уже через пару дней ушли основные симптомы в виде зуда, запаха и шелушения. А через пару недель ножки стали потихоньку заживать. Прошло 4 месяца, мои ноги выглядят идеально, и я могу позволить себе носить любую обувь.

Маргарита, СПб


Я работаю тренером в бассейне, поэтому купила Стоп Актив для профилактики микоза.

Не знаю, насколько эффективен препарат в борьбе с грибком, но мои ноги чувствуют себя превосходно:

  • мягкая кожа;
  • пяточки, как у младенца;
  • приятный запах;
  • ногти сильные и блестящие;
  • после нанесения масла кожа становится свежей, исчезает отечность.

Получаю огромное удовольствие, ухаживая за ногами с помощью масла Стоп Актив.

Алла, Новосибирск


Если кратко, то среди достоинств масла отметил следующие: моментально исчезает зуд, сухость, отечность, неприятный запах (уже после первого применения), грибок начинает исчезать через 7 дней использования, ногти восстанавливаются полностью через 8-13 недель.

Кожа на стопах становится мягкой, заживают язвочки и трещины.

Недостаток: трудно найти в аптеках, заказывал в интернет-магазине.

Инфекцию подхватил, скорее всего, в бассейне. В начале, я даже не обратил внимание на симптомы. Думал, реакция на хлор в воде. Кожа стала сухой, стопы стали чесаться и шелушиться. Со временем появился неприятный запах, избавиться от которого было очень сложно. Жена сказала, что это микоз, и купила специальные крема и мази. Препараты помогли, но эффект продержался не долго. Повторял курс лечения каждые полгода.

Как то пожаловался другу, он мне посоветовал масло Стоп Актив, которым сам в тот момент пользовался для профилактики заболевания. Я заказал несколько флаконов препарата на сайте производителя со скидкой 50%.

Курьер на следующий день после создания заявки привез средство на дом.

Обрабатывали ноги всей семьей, кто для лечения, кто в целях профилактики, потому что грибок - заболевание заразное. Сегодня мои ноги в полном порядке. Ногти приобрели нормальную форму и структуру. Я доволен маслом Стоп Актив, и использую его теперь как средство профилактики микоза.

Александр, Москва


Вам может подойти